— Такъ, такъ… Гм… Не холодно?
Пансіонъ мамареллы, привыкшій къ скотской разнузданности англичанъ и къ шумному поведенію галантныхъ французовъ — былъ изумленъ нашей сдержанностью; всѣ поглядывали на насъ съ недоумѣніемъ.
— Протанцуйте имъ, дѣточки, — скомандовала мамарелла. — Пусть посмотрятъ вашу тарантеллу.
Она взяла въ руки бубенъ и шесть женщинъ закружились, заплясали; откормленные торсы сотрясались отъ движеній и, вообще, все это было крайне предосудительно.
— Помпейскія позы! — скомандовала мамарелла, уловивъ на нашемъ лицѣ опредѣленное выраженіе холодности и осужденія.
Но и помпейскія позы не развеселили насъ. Женщины становились въ неприличные сладострастный позы съ такимъ дѣловымъ, небрежнымъ отъ частыхъ повтореній, видомъ, какъ утомленный приказчикъ мануфактурнаго магазина къ концу вечера показываетъ надоѣвшимъ покупательницамъ куски товара.
На сцену вдругъ появился дожидавшійся гдѣ то неподалеку Габріэль.
— О!.. А почему господа такъ скромно сидятъ. Почему они не приласкаютъ этихъ красавицъ? Смотрите, какія красоточки! Вотъ эта или эта… Или вотъ эта! Настоящая богиня. А эта! Красавица, а? не нравится? Пошла вонъ. Тогда, можетъ, эта? Украшеніе Неаполя, знаменитая красав… Не надо? Ну ты, лошадь, отойди, не мѣшайся тутъ. А вотъ эта… Что вы о ней скажете, синьоры?..
Онъ съ дѣланнымъ восторгомъ хлопалъ женщину по плечамъ, трепалъ по щекамъ, отгонялъ равнодушно «первыхъ красавицъ» и «богинь», а красавицы и богини съ такимъ же холоднымъ видомъ шептались около насъ, ожидая нашего одобренія и благосклонности.
— Пойдемъ! — сказалъ Сандерсъ.