Толпа загудѣла — сначала просительно, потомъ — не просительно.
— Отпустите этого человѣка! Отпустите его! — гудѣла вся улица.
Итальянская толпа шутить не любитъ. Просятъ, значитъ, надо сдѣлать.
— Ну, Богъ съ тобой, — согласился кинематографщикъ. — Ступай! Отпустите его, я ничего противъ него не имѣю.
Торжествующая толпа бросилась качать кинематографщика; потомъ устроила овацію матросику, подхватила его на руки и съ веселымъ пѣньемъ и плясками повела въ ближайшій кинематографъ.
Ввалились, — просмотрели программу, подхватили опять матросика на руки и съ той-же восторженностью повлекли въ другой кинематографъ, оттуда въ третій, четвертый и такъ до самаго вечера, пока несчастный матросикъ не взмолился:
— Братцы, отпустите меня! Тошнитъ меня отъ него…
Вотъ и вся исторія. Но сколько въ ней неожиданности, добродушия и милой шутки. Ко всякому поводу придерется неаполитанецъ, чтобы погорланить, повеселиться и поплясать…
До сихъ поръ не могу сказать точно, — какое впечатлѣніе произвели мы на Максима Горькаго.
Говорю это потому, что знаю — порознь каждый изъ насъ сносный человѣкъ, но всѣ мы in corpore — представляемъ собою потрясающее зрѣлище. Человѣкъ съ самыми крѣпкими нервами выноситъ пребываніе въ нашей компаніи не больше двухъ-трехъ часовъ. Шутки и веселье хороши, какъ приправа, но если устроить человѣку обѣдъ изъ трехъ блюдъ: на первое соль, на второе, горчица и на третье уксусъ — онъ на половинѣ обѣда взвоетъ и сбѣжитъ.