Но случай не подвертывался, потому что, кромѣ насъ никого не было, а наши принципы удерживали насъ, отъ легкомысленныхъ поступковъ и преступнаго общенія съ женщинами.
Намъ не нужно было тратить много времени, чтобы замѣтить, что вся Ницца живетъ только нами и для насъ; всѣ гостинницы были закрыты, кромѣ одной, въ которой жили мы; всѣ извозчики бездельничали, кромѣ двухъ, которые возили насъ, магазины отпирались для насъ, музыка по праздникамъ на площади гремѣла для насъ, и только легкомысленныя бабочки, кружившіяся около насъ, были внѣ этого распорядка — спросъ на женскую привязанность стоялъ до смѣшного низко.
Когда мы уѣзжали, было такое впечатлѣніе, что душа Ниццы отлетаетъ и тѣло сейчасъ замретъ въ послѣдней агоніи.
Въ Парижъ! Въ Парижъ!
ПАРИЖЪ
Тоска по родинѣ. — Мы четверо. — Призракъ голода. — Муки. — 14 іюля. — Лирическое отступленіе. — Деньги отыскиваются. — Послѣднія усилія. — Драка. — Побѣда. — Въ Россіи! — Послѣднее mercі…
Налиболѣе остро это началось съ Парижа.
Первымъ былъ пойманъ Мифасовъ; пойманъ на мѣстѣ преступленія, въ то время, когда, сидя въ маленькомъ кафе на бульварѣ Мишель, и увидя насъ, пытался со сконфуженнымъ видомъ спрятать въ карманъ клочекъ бумаги.
— Погодите! — строго сказалъ Крысаковъ. — Дайте-ка сюда. Ну, конечно, я такъ и подозрѣвалъ…