И я, вынувъ изъ кармана русскую сторублевку, пренебрежительно бросилъ ее на-земь.
— Въ Олимпію! — взревѣлъ Крысаковъ. — Въ Олимпію — въ это царство женщинъ! Я знаю — тамъ мѣняютъ всякія деньги!
Какъ намъ ни было противно очутиться въ этомъ царствѣ кокотокъ и разгула — пришлось пойти.
Мѣняли деньги… Крысаковъ былъ очень вѣжливъ, но его «битте-дритте» звучало такъ сухо, что всѣ блестящія ночныя бабочки отлетали отъ него, какъ мотыльки отъ электрическаго фонаря, ударившись о твердое стекло.
Въ тотъ моментъ, когда, наконецъ, для французовъ красные, а для насъ черные дни кончились и наступили будни, — мы получили пачку разноцвѣтныхъ кредитокъ и золота.
И въ тотъ же моментъ въ одинъ истерическій крикъ слились четыре голоса:
— Въ Россію!
— Домой!
— Въ Петербургъ!
— Къ мамѣ!