Я не помню, о чемъ мы говорили, странствуя по засыпавшимъ уже улицамъ стараго Нюрнберга.
Иногда мы сбивались въ кучу, на какомъ нибудь мостикѣ или передъ маленькимъ бассейномъ съ темной, наивно-странной фигуркой посрединѣ — добрымъ окаменѣлымъ призракомъ, лившимъ журчащія струйки черезъ длинныя глотки торчавшихъ у него подъ мышками гусей. То разсыпались въ разныя стороны, какъ дѣти, нашедшія «ягодное мѣсто», и кричали другъ другу — сюда, сюда! — Въ темную беззубую пасть узкаго-узкаго переулка, къ бархатному конному призраку, къ бронзовой доброй коровѣ, мудрой веселой хитростью добродушныхъ вѣковъ… Къ грузнымъ воротамъ того дома, покрытымъ теплой засохшей плесѣнью столѣтій; можетъ быть, стукнуть тяжелымъ желѣзнымъ кольцомъ и подождать спокойныхъ шаговъ большого человѣка съ бородой, въ одеждѣ изъ лиловаго бархата, въ туфляхъ на крѣпкихъ старыхъ, ногахъ. На наше счастье, это — мейстерзингеръ, можетъ быть, даже самъ Гансъ Сак съ, который споетъ намъ, скажетъ много-много о Старомъ Нюрнбергѣ, пока мы будемъ тянуть темное, доброе пиво. Онъ тоже выпьетъ и, пожалуй, проститъ намъ пиджаки и брюки, хотя попеняетъ, что мы не догадались переодѣться.
А то пойдемъ въ Bratwurstglocklein.
Дома ли еще Гансъ Саксъ — неизвѣстно, а тамъ онъ, навѣрное, съ другими мейстерзингерами пьетъ пиво и ѣстъ жаренныя сосиски.
— Ѣсть хочется, — капризно протянулъ Мифасовъ.
Въ маленькихъ глазкахъ Крысакова затлѣлъ радостный, жадный уголекъ. Но онъ тотчасъ же на него мысленно плюнулъ, погасилъ и, всплеснувъ руками, лицемѣрно воскликнулъ:
— Боже мой!.. Среди всего этого думать о ѣдѣ!
— Я не про себя сказалъ, — спохватился Мифасовъ. — Я про нихъ — про Южакина и Сандерса.
— А!.. — Крысаковъ многозначительно покачалъ головой, и оба они, взявшись подъ руку, пошли впередъ, жадно скользя глазами по надписямъ на стѣнахъ домовъ.
— Среди надписей часто попадается много интереснаго, — небрежно объясняли они, — знаете такого, такого…