Взволнованный и радостный, онъ поспѣшилъ обратно къ почтовымъ чиновникамъ, чтобы подѣлиться еще однимъ открытіемъ и увѣрить ихъ, что его похвала продиктована иностранцу искреннимъ восхищеніемъ, а не матеріальнымъ разсчетомъ.
— Кажется, я ему понравился, — скромно замѣтилъ Крысаковъ. — Что онъ тамъ бормочетъ, Сандерсъ?
— Расхваливаетъ чиновникамъ вашъ животъ.
Крысаковъ схватился за сердце.
— Какое, вы говорите, мѣсто, Сандерсъ… Грудь?
— Животъ, — услужливо поправилъ Мифасовъ, стараясь мягкостью тона и тонкостью выговора сгладить тяжелое значеніе слова. — Нюрнбергскій почтъ-директоръ интересуется…
— Сандерсъ! — заревѣлъ Крысаковъ. — Сандерсъ!.. Если вамъ дороги наши отношенія, скажите ему, что это грудь… Грудь и ничего болѣе… Сандерсъ!
Онъ невѣроятно волновался.
Тщеславіе этого человѣка часто приводило насъ въ уныніе, но никогда такъ, — какъ на этотъ разъ.
Обладая, дѣйствительно, великолѣпной грудью, онъ рѣшительно и наотрѣзъ отказался признать когда либо свой животъ. Послѣдній, будучи лишенъ присмотра, выросъ до очень солидныхъ размѣровъ — наполовину исподтишка, наполовину открыто, но, какъ таковой, признанія со стороны Крысакова не добился и навѣки остался страдать — не то отъ уколовъ самолюбія, не то отъ вѣчно переполнявшей его пищи.