— Сандерсъ, — злобно усмѣхнулся Крысаковъ. — Я нарисую васъ по колѣна себѣ и по щиколку Южакину. Ни одна дѣвушка не выйдетъ за васъ замужъ… Рразъ… Двва… Тррррр…
— Das ist die Brust — это грудь, — сказалъ я, не глядя на Герцога. — Не животъ, а грудь.
Крысаковъ разразился самодовольнымъ смѣхомъ.
На лицѣ Герцога отразилось смѣшанное чувство страха и любопытства. Грудь Крысакова ему понравилась, но произвела впечатлѣніе предждевременно спустившейся.
Я осторожно перевелъ его слова Крысакову, который уже успѣлъ успокоиться и даже поблагодарить старика кивкомъ головы и красивымъ созвучіемъ — битте-дритте.
Была полная ночь, когда мы покинули ресторанъ, сопровождаемые лучшими пожеланіями почтовыхъ чиновниковъ и горячими рукопожатіями милаго вѣчнаго Герцога — творца лучшихъ въ мірѣ сосисокъ; стараго Герцога, отдѣлившагося отъ пожелтѣвшей страницы книги, чтобы пожать намъ руки и исчезнуть за низенькой ветхой дверью, какихъ много въ старомъ спокойномъ Нюрнбергѣ.
Художники пошли спать, мы съ Южакинымъ взяли автомобиль — громадный, удобный и неслышный и поѣхали по темнымъ спавшимъ улицамъ.
— Старый городъ…
Старый Нюрнбергъ… старый, старый… Громада темнаго замка… Черный ровъ… Вотъ здѣсь, въ этой башнѣ, колодецъ, вырытый узниками, въ камнѣ, такой глубокій, что семь разъ надо вылить воду пока услышишь первый всплескъ: разъ… два… три… четыре… пять… шесть… семь… — медленно безконечно.
Музей пытокъ тамъ… Вотъ здѣсь прыгнулъ черезъ ровъ разбойникъ…