Домъ Альбрехта Дюрера… Лоренцъ-Кирхе… Себальдусъ-Кирхе… Рука поднимается и опускается… Тихія слова старыя, старыя, по звуку и смыслу — окрашенныя столѣтіями… И ночь чудная.
Гармонія такъ велика, что ни мы, теперь живущіе, ни автомобиль не нарушаемъ ее; не сливаемся съ ней, но и не противорѣчимъ, кажемся себѣ скользящими, ничего не затрагивающими. Какими, должны быть и люди, спящіе за этими ставнями или сидящіе за большими кружками мягкаго пива и, какъ оно, спокойные, крѣпкіе, простодушно чуткіе и сильные, благословленные любовью къ старинѣ.
Они охраняюіъ ее и она ихъ… Въ нихъ сила ароматныхъ желтыхъ страницъ, которыхъ просятъ не смѣшивать съ глянцевитыми отрывными листками счетной Берлинской книжки.
Было поздно, когда мы съ Южакинымъ оторвались отъ книги стараго Нюрнберга, отъ тишины и ночного звѣзднаго неба.
Когда я вошелъ на цыпочкахъ въ комнату — Крысаковъ не спалъ.
Онъ лежалъ на кровати, разметавъ руки, красный и всклоченный, съ мучительнымъ выраженіемъ блуждавшихъ по потолку глазъ, и слабо стоналъ.
— Грудь болитъ? — какъ можно ласковѣе спросилъ я.
Онъ слабо двинулъ рукой.
— Говорилъ вамъ, Крысаковъ не ѣсть пятой порціи кровяной колбасы, — мягко попенялъ я, — не ѣлъ же Мифасовъ.
Его гласки зловѣще вспыхнули, а въ горлѣ заклокоталъ хриплый, но довольный смѣхъ.