— Я на счет опять, значит, того… Я все на счет участка…
— Чего на счет участка? спросил старшина, поворачиваясь к нему лицом.
— Да далече-то больно, не сподручно… Опять же Егорий на дворе. Ослобоните; я, Сидор Тарасович, вашей милости заслужу, говорил Макар, вспоминая наставление жены о ласковости к начальству и думая в тоже время: «Черт бы тебя подрал, дьявола эдакого»…
Старшина налил рюмку, подумал и налил другую писарю. Тот с нёобыкновенною ловкостью опрокинул ее себе в рот. Под потолком жужжали мухи.
«Ишь, черти, пьют!» подумал с завистью Макар и решился опять приступить.
— Ослобоните, Сидор Тарасович, сделайте божескую милость, — принудил он себя выговорить, подавляя накопившийся гнев и вертя в руках свою шапку. — Опять же ярманка в пятницу…
Старшина выпил рюмку и поглядел на Дуботовку.
— Сказано ступай, — ну, и марш! Понимаешь? Чтобы без разговора, потому ежели, значит, сегодня слушать тебя, завтра Ивана, послезавтра болвана, a там еще какого лешего, то на это наших сил не хватит… Поворачивай оглобли, нечего попусту толочься. Акулина Савишна! — крикнул старшина за перегородку, давая этим знать, что аудиенция кончена: — Убирайте самовар, да ставьте чего там закусить. A ты ступай!.. Сказано раз: поворачивай оглобли-то!
Но Макар не только не повернул оглоблей, a сделал несколько шагов вперед и вступил в полосу света.
Сидор Тарасович, мочи моей нету, опять-же ярманка… Воля ваша…