"Ныне, в субботу, я был у обедни -- на кладбище". (Это была ведь масленица: лекций не было.) "А после обедни я отнес о. Феодору его мысли, записанные мною почти машинально. "Вы поняли отчасти, -- сказал о. Феодор, -- но -- до завтра; сперва уж вот надобно это", -- и он указал на лежавшую перед ним проповедь к завтрашнему дню. Однако он долго, около часа, говорил мне о духе вообще; и признаюсь -- опять я очень мало понял. Право, не знаю, как вам и объяснить: чего именно не понимаешь у о. Феодора; кажется -- все понимаешь, а выходит, что не понимаешь ничего. Старшие студенты говорят, что они уже начали понимать его мысли, насколько это возможно, насколько он находит для них выражение в словах. При этом, кажется, частию не понимаешь его и потому, что он не считает нужным пояснять такие состояния духа, которые для него осязательно ясны, потому что он их пережил, перечувствовал, но которые нам не были знакомы. "Войти в дух", "все основать на Слове", "сила" -- это слова и выражения, которые он оставляет почти без объяснения. Может быть, со временем и мы сколько-нибудь поймем его".
"Нас очень лакомят на масленице"... "Кроме этих домашних удовольствий, студенты имели удовольствия и вне Академии; это -- катанье на татарах63 и театр. Для этого студенты записываются куда-нибудь от 11 до 4 часов, будто на блины или на обед, -- и отправляются в утренний спектакль. Вот уже три дня за обедом столовая наша бывает очень пуста; часа в 3 1/2 голодные театралы прибегают, пообедают, что оставит им предусмотрительность чередного" (чередного по кухне -- студента, который по очереди наблюдал во время обеда и ужина за отпуском порций из кухни). "Некоторые из казанцев уволены на время масленицы к родственникам в город".
(Воскресенье, после обедни, 26-е число). Сегодня произнесена была первая проповедь из-под рецензии о. Феодора; но я ныне стоял в алтаре и, к сожалению, не имел возможности хорошенько расслушать ее; впрочем, заметил в ней следы мыслей о. Феодора. Все наши начальствующие теперь уехали прощаться ко Владыке64; студенты разбрелись -- которые к знакомым, а большая часть в театр. Теперь в комнате мы только двое с Д...; в Академии водворилась мертвая тишина; лишь ветер жалобно воет в форточке. Нет! ужасно не хочется идти к И...м65; что ж? ведь не голову снимут, им скажут, что я был у них в пятницу".
Следы показного благоприличия и благовоспитанности, неизбежно переплетающиеся с следами лицемерия, еще свежи: никому из студентов и в голову не приходило -- записаться в книге отлучек из Академии открыто: "в театр, на утренний спектакль", хотя о. Вениамин, по всей вероятности, отлично знал, что за блины нашлись вдруг в городе у всех студентов; не подозревал ничего один только о. Феодор и очень бы был огорчен всей этой ложью, в которой даже и надобности не было, так как едва ли встретил бы с его стороны отказ в посещении театра -- кто прямо и открыто попросился бы в театр.
"После вечернего чая. В 4 часа началась великопостная вечерня; после вечерни о. ректор вышел в мантии и в эпитрахили66, прочитал отпустительную молитву67; сперва о. ректор сделал всем земной поклон, мы отвечали ему тем же; затем о. Феодор сделал земной поклон о. ректору, поцеловались трижды и -- о. Феодор опять земной поклон; точно таким же порядком простились с о. ректором о. Вениамин, о. Григорий, о. Диодор, о. эконом, о. дьякон; потом пошли студенты: подходили попарно: каждый делал земной поклон, принимал благословение, целовался трижды, опять целовал руку и, вышедши из ряда на другую сторону, опять делал земной поклон. Потом началась заутреня, посем идоша вси в трапезу и пияху чай: потом студенты разошлись, кто куда знал; весь нынешний день позволено было выходить без записи. Все монашествующие были у о. ректора, а оттуда отправились к о. инспектору; оттуда, вероятно, пойдут к о. Вениамину и так прославят здесь до ужина, а за ужином... но об этом после. Ныне с нами ужинали о. Феодор, о. Вениамин, о. Диодор, о. эконом, о. дьякон (о. Григорий не ужинал, потому что ему нельзя было кушать ни рыбного, ни скоромного). Они сидели рядом со студентами, за одним столом, им подавали студенческие кушанья. После столовой они нам, а мы им поклонились в ноги и потом студенты подходили поочередно прощаться с каждым из них. Во время этих поклонов студенты пели Пасху68. На молитве тоже пропели Пасху. Итак, вот как начинают у нас Великий пост".
(1856 г. Март, 3 и 4-го). "Теперь пойдет материя о проповеди. В прошедшем письме я сказал Вам, что о. Феодор велел мне прийти для выправки моего расположения в воскресенье. Но в Прощальное воскресенье решительно было некогда, и потому я пришел к о. Феодору в понедельник, часа в 4. Он пил чай, и мне подали также чаю. Просмотрел он мое расположение, поправил его и благословил писать. Я достал себе ключ от класса и там писал себе свою проповедь в невозмутимой тишине. Во вторник и середу я ее написал, в четверг дописал ее набело и в 5 часов принес ее к о. Феодору. О. Феодор еще в понедельник, рассматривая расположение, разъяснил мне несколько мысли свои; потому-то я и написал так скоро проповедь: мне оставалось только изложить уже готовые мысли и в данном порядке; оттого-то я не замечал, как летело время: от 7 часов до 10, от 4 до 6 часов я просиживал за проповедью, и звонок в церковь не раз прерывал мои занятия. В четверг же принес я проповедь к о. Феодору, чтобы отделаться от нее пред исповедью. О. Феодор велел прийти мне для того, чтобы выправить мою проповедь при мне же. Прочитав ее, он улыбнулся и, по обыкновению взглянув на меня с своим христианским простодушным смехом, сказал: "Чему уподобить вашу проповедь?" -- Молчание. -- "Уподоблю ее одежде, сшитой из ветхого и из нового; лучше бы, если бы все из нового!" Потом объяснил свою притчу: это значило, что в моей проповеди есть места, в которых виден дух, но есть и такие места, которые еще отзываются духом ветхозаветным. Тут, подумав несколько, он начал снова объяснять мне свои мысли, соображаясь с теми местами проповеди, в которых было видно, что я его не понял; и -- его мысли предстали для меня в новом свете; конечно, нельзя сказать, чтобы я и теперь понял их так, как понимает он сам; но, по крайней мере дотоле, я их не понимал. "Расположение-то обещало больше", -- сказал он. -- "Быть может, это оттого, В<аше> В<ысокопреподобие>, -- отвечал я ему, -- что в расположении я записал только Ваши мысли и Вашими же словами; а в проповеди выразилось то, как я понимал их; Вы понимали их в моем расположении так, как теперь разъяснили мне, а я, как вижу, доселе не понимал их". Впрочем, о. Феодор остался очень доволен моею проповедью; по крайней мере, он видел в ней покорность ума -- искреннее желание усвоить его идеи, а ему только этого и нужно, он этого именно и желает. Потому что, замечая во мне готовность к приятию его направления, он каждый раз почти оканчивает свою беседу общими увещаниями -- "вникать в дух и силу всего, все основывать на Христе и все приводить к Нему"; показывает необходимость этого в наше время. -- "Кто же станет указывать нам на этом пути, В<аше> В<ысокопреподобие>, если Вы оставляете нас?" -- сказал я. -- "Ах -- батюшка вы мой! ведь силы нет, силы нет!" -- говорил он и потом начал говорить о борьбе, которую приходится вытерпливать ему и которая неизбежна всякому, кто решится идти наперекор общему направлению. "Если бы человека два, четыре или хоть восемь человек принимали с отверстым сердцем, тогда бы -- дело другое! а то, -- продолжал он, -- думаешь, что не полезнее ли будет уж и не говорить!.." Пробили звонок к вечерне, а он все еще продолжал говорить об этом; говорил о том, что его наставления не необходимы для желающих следовать этому направлению и о теснейшем духовном единении всех следующих этому направлению, единении, для которого ничего почти не значит разделение местом. Не дивитесь, пожалуйста, что я пишу непонятно о мыслях о. Феодора; это оттого, что я и сам их понимаю часто очень смутно, а большею частию не понимаю вовсе. Если Вы что-нибудь поймете из моих писем, я буду очень рад; впрочем, буду стараться излагать приблизительно к общим понятиям то, что сам пойму несколько яснее. Для образца -- вот Вам главные мысли моей проповеди. Проповедь моя -- о духе и силе таинства Евхаристии. Сила таинства есть жизнь. Источник жизни может быть только в Боге. Принимая Тело и Кровь Господа, мы принимаем в себя жизнь от Бога. Восприимем же своею верою, и удержим, и употребим в дело этот великий дар таинства, что мы будем во Христе и Христос в нас; будем жить не своею жизнию, а жизнию Христа, будем жить так, чтобы у нас вне Христа не было ни мысли, ни желания, ни чувства. Подчеркнутые слова -- поправка о. Феодора. У меня в этом месте было "ветхозаветное понимание"; я писал, что мы должны соображать свою жизнь с жизнию Господа, жить так, как Он учил словом и примером; а о. Феодор указывает на то, что это не есть дело наших сил, но дело благодати, сообщаемой в таинстве, и -- нужно только восприять верою эту благодать, тогда она станет управлять нашими действиями; наше дело -- только не препятствовать действию благодати. Вторая половина проповеди: дух таинства Евхаристии есть любовь. "Иисус Христос преподает нам Тело и Кровь Свою, в которых неотлучно пребывает и исполнение Божества Его, а Божество и есть сама любовь и существо любви: Бог любы есть. Вкушая истинного Тела и истинной Крови Христовой, будем вкушать сердцем и этой любви Его, которая лиется в Его Крови и составляет питательную силу Его Тела". В кавычках -- опять все чисто слова о. Феодора. По его учению, в Теле и Крови Господа каждый причастник приемлет в себя самую любовь; необходима только вера, чтобы любовь эта обнаружилась; без веры она пребывает в причастниках, как семя без развития. Не знаю, поймете ли Вы, что хотел сказать этим о. Феодор; я -- больше того, что написал, -- не понимаю. Простите меня, что я пишу Вам то, чего не понимаю сам. В пятницу вечером о. Феодор прочитал со мною синаксарь о Святом великомученике Феодоре Тироне и сказал мне, как, по его мнению, можно весьма прилично воспользоваться в моей проповеди этим событием69; "но теперь уже вам надобно помолиться, да и -- на покой, -- сказал он, -- а я выправлю и напишу это сам; вы завтра придете часов в 6 и возьмете вашу проповедь вот на этом столе; а я еще в это время буду в постели". Так и сделалось; я в 6 часов поутру взял проповедь, прочитал ее раза три, переписал приписку о. Феодора и произнес. Студенты с большим удовольствием слушают эти проповеди, потому что это все равно, что слушать самого о. Феодора. О. Феодор сказал мне после проповеди усердное "спасибо" {Проповедь эта напечатана в собрании моих проповедей под заглавием "Поучения городского приходского свящ.", с. 6070.}. Не думайте, чтобы проповедь моя отвлекала меня от духовных занятий, приличных этим дням и последним минутам пред таинством; напротив, она дала мне приличное занятие для времени говения и сама составляла приличные размышления пред таинством; это, вероятно, и разумел о. Феодор, когда говорил, что я должен поставить себя в такое настроение духа, чтобы моя проповедь и для меня обращалась в назидание".
"Попробую объяснить Вам {Эта тирада письма обращена была, собственно, к моей матушке; оттого это усиленное старание обходиться при изложении самыми общеупотребительными выражениями.}, что значит совет о. Феодора -- все приводить ко Христу. Так, например, у нас в науке говорят, что "человеку прирождены идеи", т. е. что всякий человек имеет в себе некоторые понятия, например: об истине, о красоте, о добре и зле, о Боге, -- а не то, что эти понятия выдуманы были людьми. О. Феодор приводит эту истину ко Христу. Он говорит, что идеи действительно прирождены человеку; это образ Божий, по которому создан всякий человек, а совершеннейший образ Божий есть Христос: бе свет истинный, иже просвещает всякого человека, грядущего в мир (Иоан. I, 9); это сказано об Иисусе Христе. Другой пример, из жизни. У нас недавно была проповедь о посте; разумеется, проповедь вся из мыслей о. Феодора. Он велел взять текстом, как ученики Иоанна Крестителя спрашивали Иисуса Христа, почему фарисеи и они постятся, а его ученики не постятся? на что Господь и отвечал им, что, когда отнимется от них жених, тогда и они будут поститься71. Из этого текста о. Феодор показывал три рода поста: пост фарисейский, когда постом думают угодить Богу, пост учеников Иоанновых, когда постятся для укрощения страстей, и пост учеников Христовых, когда душа христианская постится потому, что хочет наказать себя лишением удовольствий за то, что она неверна была жениху своему Христу, оскорбляла Его своими грехами. Одним словом, все, что делают люди по разным причинам, надобно делать так, чтобы иметь в виду Христа. Христианин всего себя обещал Христу и, когда делает что-нибудь не для Христа и при этом считает себя совершенно правым, -- думает, что так и следует делать; то это уже, по мнению о. Феодора, есть отступничество от Христа, идолопоклонство, только свойственное нашему времени".
"Его Прохор (см. выше -- под числом 11-13 февр. 1856 г.) постоянно живет у него, обходится с ним совершенно как сын, так же шалит, так же вольничает, так же предупредителен ко всем желаниям о. Феодора, как обыкновенно маленькие дети. Годами он будет, должно быть, немного поменьше нашего Л." (лет 4-х)72, "но смышлен не по-детски. О. Феодор снисходителен к нему, как самая нежная мать; часто Прохор приступает к нему с разными требованиями, а еще чаще с потчеванием во время самых трудных богословских разговоров; но о. Феодор только ответит ему или исполнит его просьбу, а никогда не отошлет его от себя; и -- странное дело! -- как это он его не сбивает! -- нет; никогда! "Кого ты больше любишь? -- спрашивал я Прохора, -- своего отца или лехтора?" (так он зовет о. Феодора; у него пять лехторов: двое в очках, -- о. ректор да о. Вениамин, -- да двое без очков -- о. Григорий и о. Диодор, -- да о. Феодор) -- "Отца лехтора", -- отвечал он".
Прохор -- или, как его звали все, -- Прошка, собственно, никогда не жил у о. Феодора, а это то, что называется "житмя-жить", жил он с своим отцом-вдовцом, инспекторским поваром, в инспекторской кухне; но беспрестанно по винтовой чугунной лестнице пробирался он из подвального этажа академического здания, где помещались все кухни, снчала в буфет в нижнем этаже, а потом и в инспекторскую квартиру и здесь бродил, как котенок, по всем комнатам, такой же чумазый, такой же оборванный, как и у отца в кухне.
(1856 г. Марта 10 и 11-го). "У нас каждую службу бывают проповеди... о. Феодора; пишут их студенты, но о. Феодор большею частию так переправляет их, что его письма в проповеди часто выходит больше, чем студенческого. Поэтому все слушают эти проповеди с большим удовольствием. По середам и пятницам проповеди бывают на чтении из Кн. Бытия (паремии на часах73 в Великий пост), "так, например, из того чтения, в котором говорилось о начале городской жизни и искусств в племени Каина74, у нас была превосходная проповедь об истинной цене развития человечества в мирском отношении, о том, насколько нужно и полезно занятие искусствами и заботы о внешней обстановке жизни".