Конечно, я не думаю утверждать, будто в духовных академиях того времени практические богословы, переводившие идеи Гегеля на начала Евангелия, студенты-молитвенники, возвышавшиеся верою до видений, были знамениями своего времени, а не составляли редкое исключение в общей массе студенчества; но самая возможность таких исключительных явлений уже что-нибудь да значит; надеюсь, многие согласятся с тем, что именно высшие стороны жизни и напряженнейшие ее моменты дают надлежащее понятие о строе и направлении того или другого времени, той или другой среды, а не то, как люди пьют и едят, добывают себе хлеб насущный и играют в карты. Мне кажется, что между направлением всего интеллигентного русского общества, образовавшимся под влиянием Грановского, Станкевича, Белинского, Н. Надеждина, Полевого, и направлением студенчества в духовных академиях 40-х годов, -- и Московской академии по преимуществу, -- есть органическая связь. Общий и светской, и духовной интеллигенции того времени колорит энтузиазма, энергии, идеалистического отношения к жизни, мне кажется, едва ли может быть объяснен влиянием одной литературы того времени, влиянием сочинений Белинского и других популяризаторов Гегеля; причину, мне кажется, нужно искать в непосредственном влиянии на молодые умы идей трансцендентальной философии. В Московской Духовной академии эти идеи, как оказывается, давали плод, весьма непохожий на действие тех же идей в среде почитателей Грановского или Станкевича. Значительно более трезвое, гораздо более самостоятельное отношение московских студентов Академии к гегелианству неудивительно, если припомним продолжительное влияние на аудиторию Московской академии такого философа, как Феодор Александрович Голубинский, пользовавшийся беспредельным уважением студентов -- своих слушателей. В сочинениях о. Феодора мы имеем образчик глубоко философского и в то же время строго православного, следовательно, совершенно самостоятельного отношения к положениям гегелианства; это в книге "О православии", в статье о дванадесятых праздниках, с. 42-45. С полной уверенностью можно утверждать, что тирада эта относится не к другому кому, как к Ф. А. Голубинскому16. Что его философские лекции не были шаблонной передачей схоластических трактатов на казенной программе философии, ручательством служит хотя бы то, что он даже при своих классных занятиях по изучению немецкого языка с студентами брал не хрестоматию какую-нибудь, а читал с ними и комментировал им гетевского "Фауста".
Статья "Голоса" об архимандрите Феодоре написана одним из студентов -- слушателей его в Московской академии, впоследствии протоиереем Казанского собора в С.-Петербурге, -- Александром Алексеевичем Лебедевым; потому слова статьи об о. Феодоре как профессоре имеют значение показания свидетеля-очевидца -- достоинство личных воспоминаний о профессорстве о. Феодора в Московской академии; вот эти воспоминания.
"Как профессор, он с особенной энергией занимался своим предметом; чтение его отличалось таким горячим сочувствием к излагаемым мыслям, что на лице его появлялся румянец, глаза оживлялись необыкновенным блеском, а голос звучал внутреннею силою воодушевления, почему он пользовался уважением и сочувствием слушателей-студентов. Метод его лекций был довольно оригинальный: при изложении содержания какой-нибудь священной книги -- он преподавал Свящ. Писание -- о. Феодор старался выразить сущность воззрения и личные особенности каждого священного писателя, как это можно видеть из напечатанных его лекций. В книге, например, "Несколько статей об Ап. Павле" он изобразил, как Ал. Павел содействовал отрешению христианства от обрядности ветхозаветной и как научал устроять современную ему жизнь по духу учения Христова. За все время пребывания его в Московской Духовной академии о. Феодором довольно помещено было статей по изъяснению Свящ. Писания в журнале, под названием: "Прибавления к творениям Св. отцев, издававшимся при Московской Духовной академии"". Доселе слова А. А. Лебедева. Дополню сказанное личными моими воспоминаниями об о. Феодоре как о профессоре Казанской уже академии. В Московской академии о. Феодор профессорствовал около 8 лет; не в течение одного или двух курсов, без сомнения, явились такие обширные монографии о различных книгах Свящ. Писания и Ветхого и Нового Завета, как изъяснение, стих за стихом, Послания Ап. Павла к Римлянам, первых глав Кн. Бытия -- "О миротворении", пророческих псалмов и Апокалипсиса, а также общие обозрения книг Свящ. Писания, служащие введениями к подробному объяснению текста их. Все это, без сомнения, были лекции, читанные о. Феодором студентам Московской академии в период времени за 1846--1854 гг., следовательно, четырех младших и четырех старших курсов. Такие исагогические17 лекции о. Феодора напечатаны: Введение к чтению Пятикнижия Моисеева в книге "О православии в отношении к современности" -- статьи: "Об особенностях воззрения и жизни ветхозаветного человека" и "О законодательстве Моисеевом". Введения к чтению книг пророков Исайи, Иеремии, Иезекииля и Даниила напечатаны особыми монографиями. Едва ли были лекциями -- по крайней мере, в таком виде, в каком напечатаны, -- две монографии: "Печаль и радость по слову Божию" -- тоже исагогического содержания исследования о книге "Плач пр. Иеремии" и о книге "Песнь Песней", -- равно как написанное по поводу исследования Шаврова о третьей книге Ездры18 самостоятельное "Исследование о третьей книге Ездры и Апокалипсисе".
Несмотря на соединение в этих монографиях трактатов о совершенно различных книгах Писания, в содержание этих монографий могли войти и исагогические лекции, читанные о. Феодором в Московской академии. Введение к изъяснению всех книг Писания Нового Завета напечатано под заглавием: "О Новом Завете Господа нашего Иисуса Христа". Введение в исследование отдельных Евангелий еще не напечатано; а монография, составляющая извлечение из этого труда, под заглавием "О Евангелиях и евангельской истории", к величайшему сожалению, осталась трудом и незаконченным; говорю: к величайшему сожалению, потому что в том направлении, в каком начата эта работа, по кончине о. Феодора продолжить никто другой не может. Введение к исследованию Соборных посланий напечатано особой монографией, а введение в изъяснение посланий Св. Ал. Павла напечатано под скромным названием "Несколько статей о Св. Ап. Павле" и, как синтетическое изложение содержания всех посланий Ап. Павла, есть одно из драгоценнейших наследий, оставленных нам о. Феодором. Если прибавить еще исследование "О Книге Иова" и трактаты "Об искушении Господа нашего Иисуса Христа" и "Учение Ап. Павла об антихристе во 2-м послании к Солунянам"19, то это и будет, кажется, все из напечатанного, на что можно смотреть как на академические лекции о. Феодора {На черновой рукописи "О Новом Завете Господа нашего И<исуса> Христа" есть заметка рукою о. Феодора: "последняя лекция 8 дек. 1850 г.".}.
А если к этому прибавить черновые записи и тетради, переписанные с собственноручными поправками о. Феодора, -- список его трудов по изъяснению Свящ. Писания за время профессорства его в Московской академии еще значительно пополнится. Чтения о Пятокнижии представляет очерк Свящ. Истории Ветхого Завета с разделением на отделы: а) Церковь первобытная, б) Церковь патриархальная, в) Церковь от Авраама до Моисея. Отрывки из чтений о книге Иисуса Навина. О книгах пророков Исайи, Осии, Иоиля. Трактат о неканонических книгах Свящ. Писания. Из книг новозаветных, кроме исследования об Апокалипсисе, которому доселе не судил еще Господь сделаться достоянием нашей печатной богословской литературы, в рукописи же хранится переписанное уже исследование о Послании к Филиппийцам. Такая масса написанного о. Феодором в Московской академии по предмету его кафедры давала ему возможность, особенно под конец его профессорства в Москве, предлагать студентам готовые лекции в течение всего двухлетнего курса. По перемещении в Казанскую академию о. Феодор оторван был от своего предмета, и ему разновременно и последовательно поручаемо было чтение различных богословских систем: он должен был читать и основное богословие (так называется философско-историческое введение в науки собственно-богословские), богословие догматическое, нравственное, полемическое, т. е. опровержение, как тогда говорилось, или критическое обозрение, как сказали бы ныне, неправославных и даже нехристианских учений веры; ему поручалось руководство к ведению борьбы даже с расколом старообрядства. Казанская академия, незадолго до перемещения в нее о. Феодора, обращена была в какой-то своего рода миссионерский институт20. Наконец, на о. Феодора возложено было чтение и пастырского богословия. И эта громада самого разнообразного богословского труда пала на болезненного, "сосредоточенного в себе", как говорит А. А. Лебедев в статье "Голоса", архимандрита Феодора. Дать сразу готовые лекции по всем этим богословским системам было немыслимо. И в Казани о. Феодор, можно сказать, вовсе не читал лекций {Осталось только начало лекций по основному богословию (не напечатанное) да записанное самим о. Феодором уже во время его службы в С.-Петербургском цензурном комитете и напечатанное в книге "О православии", содержание его бесед с студентами по пастырской противораскольнической педагогике (напечатано там же).}; он их всегда импровизировал. Но к этому времени учение Христово сложилось уже у о. Феодора в такую полную и стройную систему, что, о чем бы ему ни приходилось говорить, он никогда не затруднялся тем, что сказать о данном предмете, а разве только тем, как выразить свою мысль яснее и рельефнее. Он не имел замечательного импровизаторского таланта Иоанна, еп<ископа> Смоленского (известного более под именем "архимандрита Иоанна", при о. Феодоре бывшего ректором Казанской академии); архим. Иоанн говорил так, что записанное за ним можно было бы прямо сдавать в набор {Архимандрит Иоанн говорил свои лекции по догматическому богословию в Казанской академии, не отводя глаз от книги, которую держал перед собой, и -- кто не знал, что это была за книга, тот подумал бы, что он по ней читает, тогда как это была догматика митр. Макария21.}. О. Феодор не имел ни счастливого органа речи, ни блестящей дикции; он не читал, а именно говорил свои лекции, нисколько и не стараясь подделывать свою живую речь под книжный язык. Но его речь, прерывистая, иногда с продолжительными паузами, во время которых видно было, как он мучился, стараясь найти выражение, равное стоявшей пред его мысленным взором истине; голос у него был надорванный, скрипучий, срывавшийся; и все же его речь была речью человека вдохновенного. Затрудненное дыхание, перерывы голоса, необычайный блеск взора, невозможность для него оставаться в это время самому в покое (он никогда не садился в аудитории) -- все это делало совершенно одинаковыми и его официальные лекции, и его домашние беседы с студентами, когда он неровно ходил с своим слушателем у себя по залу, то ускоряя шаг, то останавливаясь: иногда он при этом нервно мял руку студента, держа ее в своей руке, или теребил пуговицу, лацкан сюртука своего слушателя. И по предмету эти домашние беседы профессора богословия с своими слушателями очень мало отличались от лекций в аудитории: о чем бы ни говорил о. Феодор, он ни на что не смотрел иначе как на истину Христову, ни о чем иначе и не говорил, как о Христовой истине. Говорил ли он о современных событиях жизни общественной, об исторических деятелях науки и жизни, о новом литературном произведении, о только что рассказанном ему происшествии в городе -- событии в жизни его казанских знакомых, он говорил точно так же, как говорил и в аудитории по поводу {Этим выражением лучше всего, кажется, можно охарактеризовать отношение о. Феодора к официальной стороне академической богословской науки.} того или другого трактата в учебнике догматического, или нравственного, или пастырского богословия. И при этом видно было то же самое созерцательно-вдохновенное состояние, то же напряженное внимание профессора -- выследить по глазам, по выражению лица слушателя или слушателей, понятны ли им слова его. Он не был, как это часто бывает, профессором только в аудитории, а по выходе из нее -- совсем другим человеком; он был учителем -- проповедником истины Христовой всегда, везде и во всем.
Но выдавались в жизни о. Феодора тяжкие дни и часы нравственного изнеможения и упадка сил; когда нападало на него такое состояние духа, он уже не мог говорить ничего. По большей части это случалось, когда его сердце болезненно поражалось каким-нибудь ударом, нанесенным дорогому для него делу Христовой истины и правды. Обыкновенно он перетерпливал это чувство мучительной нравственной боли лежа в постели, как совсем больной; тогда не только говорить, ничем не мог он и заняться. Иногда в такое время он выезжал в какой-нибудь из знакомых домов, где любили его слушать; после первых приветствий молча садился и, не сказав во весь вечер ни слова, так и уезжал. Но случалось, что из сказанного при нем другими что-нибудь возбуждало его настолько, что он забывал свою боль и язык его разрешался; этим разрешался и припадок болезненного уныния. Приходилось ему иногда в такие времена духовного изнеможения являться и в аудиторию; тогда он приходил ненадолго, минут на 40 или на полчаса; речь его еще более, чем обыкновенно, была затруднена тем усилием, какое он должен был употреблять, чтобы отвлечь свою мысль от ощущения гнетущей душу моральной тягости; и так продолжалось до конца лекции, если только не случалось и здесь, что предмет лекции и его болезненное настроение находили точку соприкосновения, а в таком счастливом случае совершался как бы кризис болезненного душевного состояния профессора: речь прерывалась стремительным потоком, и преемнику о. Феодора по аудитории довольно долго приходилось ходить по коридору, поджидая конца его лекции. Но да не подумает кто-нибудь, что лекции о. Феодора переходили в интимные излияния относительно обстоятельств личной его жизни; мы никогда не знали, чем болела душа его; личное его переходило сперва в общее и уже в таком виде, как предмет богословской лекции, делалось нашим достоянием.
Итак, во всяком случае, о. Феодор не мог почитаться одним из -- так называемых блестящих профессоров. И в Казани, и в Московской, как я слышал, академии были студенты, которые не хотели его слушать, считая его чуть не мономаном или каким-то юродивым; но большинством студентов лекции его слушались с тем напряженным вниманием, какое требовалось, чтобы не потерять нить его мыслей. В Московской академии были недовольные часто проводимыми о. Феодором в своих лекциях параллелями между известными местами у ветхозаветных пророков и соответственными местами пророческой новозаветной книги -- Апокалипсиса. Быть может, основанием или поводом к такому недовольству было то, что некоторое время для самого о. Феодора изучение Апокалипсиса было делом еще не совершенно законченным; быть может, иным курсам московских студентов приводилось быть невольными участниками черновой еще -- так сказать -- работы их профессора. Но так это или не так, во всяком случае, говоря о профессорстве о. Феодора, нельзя не сказать несколько слов об относящихся к профессорству его в Московской академии трудах его по изучению Апокалипсиса. Дело это составляет ключ, можно сказать, к пониманию всей последующей жизни о. Феодора и его богословского направления, которое часто думают определить одним словом: "мистик", "мистицизм", "мистический". Об этом легкомысленном определении и о том, как относился к нему сам о. Феодор, который не мог не знать об обвинении его в мистицизме, -- я скажу после; теперь же приведу слова самого о. Феодора о том, какое для него имело значение изучение Апокалипсиса. Однажды он говорил мне: "Прежде чем я принялся за Апокалипсис, мне приходилось только что разве удерживаться от приражений духа хулы при чтении его..." И тяжелый вздох при воспоминании об этом тяжелом для его веры времени давал понять, какова была эта тяжесть в свое время!.. Но когда он, по его словам, принялся, с верою в истину Христову, за изучение Апокалипсиса, тогда в нем самом он нашел и разрешение тайн, и опору своему духовному пониманию всего, и поразительные светлые свидетельства веры. С того-то времени он начал смотреть на Апокалипсис, наполненный, как известно, пророческими образами Ветхого Завета, -- как на ключ к уразумению и всего ветхозаветного Писания, которое при свете Апокалипсиса оказывается не историческим лишь памятником, имевшим назначением своим -- служить лишь своему времени, а божественным руководством для нас, руководством на все времена, так что каждая йота или черта Писания рано или поздно раскроется для Церкви в своем значении (Мф. V, 18) {Так о. Феодор выразил однажды уверенность, что когда-нибудь разберется и то, что значит, что в Евангелии записано число рыб, пойманных апостолами по благословению Господа воскресшего на море Тивериадском. Это он говорил в ответ на вопрос одной дамы22, что значит, что пойманы были тогда 153 рыбы. Он отвечал, что, конечно, и это что-нибудь да значит и когда-нибудь объяснится; но что в настоящее время, когда мы многого еще не знаем такого, что для нас гораздо важнее, вопрос этот был бы вопросом пустого любопытства.}. Неизвестно, к какому именно времени и случаю профессорства о. Феодора в Московской академии относится отзыв приснопамятного митрополита Филарета о выслушанных им опытах истолкования Апокалипсиса о. Феодором, отзыв, который передает сам о. Феодор в своих печатных сочинениях: "Видишь мерцание-то света", -- сказал ему митрополит. Не говоря о высоком авторитете величайшего из богословов Церкви Русской и о всегдашней крайней строгости суждений его, -- этот суд митрополита Филарета для о. Феодора был особенно дорог вследствие того настроения его веры, что в благоволительном отношении к его делу архипастыря о. Феодор видел благоволительное призрение на это дело Самого Отца Небесного. С таким именно настроением трепетного опасения за дорогое ему дело подвергал о. Феодор "испытанию" (examen) свой опыт изъяснения Апокалипсиса на одном из студенческих "экзаменов" в Московской академии, на которых нередко подвергалось суровому и резкому приговору все, что не имело под собой опоры в авторитете исторической давности. Вопреки своим опасениям, о. Феодор встретил труду своему одобрение, и одобрение строгого судьи.
В своем некрологе о. Феодора ("Голос", 1871, No 121) А. А. Лебедев говорит, что у о. Феодора выходили иногда неудовольствия с академическим начальством из-за лекций, но не сообщает, что именно служило поводом к таким неудовольствиям. Но он сообщает о неудовольствии митрополита Филарета о. Феодором за его "Письма к Гоголю". "В конце сороковых годов, -- говорится в некрологе, -- много шума наделала изданная Гоголем "Переписка с друзьями". Всем известно, какое тяжелое впечатление произвела эта книга на кружок светских писателей. Следя за литературной деятельностью Гоголя и вполне сочувствуя его нравственно тяжелому положению, о. Феодор решился помочь ему. В его глазах Гоголь, оставленный светскими писателями и друзьями и не признанный и заправителями духовной жизни и науки, стал одиноким среди двух противоположных лагерей; о. Феодор хотел протянуть ему руку помощи. С этой целью он и написал сочинение, впоследствии напечатанное под именем "Трех писем к Гоголю". Первое из этих писем он представил покойному митрополиту Московскому, без разрешения которого нельзя было напечатать ни одного более или менее серьезного сочинения никому из подведомого ему духовенства. Митрополит взял у него статью, но выразил неудовольствие на такой предмет занятий профессора по Свящ. Писанию. После этого обстоятельства о. Феодор захворал и остался в больнице при Московской Духовной семинарии; отсюда он списался с Гоголем и с этого времени с ним познакомился".
Теперь уже выяснилось в литературе, что не автор "Трех писем к Гоголю", а о. Матфей Ржевский был та "духовная особа", которой суждено было роковым образом повлиять на творчество Гоголя и даже, быть может, на сокращение самой жизни его23. Конечно, и прежде такое влияние на Гоголя приписывать о. Феодору могли только не знавшие его лично и не читавшие его "Писем к Гоголю". Напротив, о. Феодор всегда с величайшим сожалением говорил о преждевременной смерти Гоголя, подавленного, как он выражался, "тяжким и неудобоносимым для непривычных плеч светского человека бременем, какое некоторые ревнители православия делают из благого и легкого ига Христова учения" (Мф. XI, 30; XXIII, 4). Свое отношение к творческой деятельности Гоголя и к влиянию на нее о. Матфея о. Феодор высказывает сам в предисловии к своим "Письмам к Гоголю", предисловии, написанном тогда уже, когда письма эти печатались, -- в 1860 году. Он говорит: "...в одних много духовно-живого и истинного, следовательно -- Христова, только более или менее бессознательного, как было в Гоголе во время его могущественного свободного творчества; а в других духовное сознание истины в одном Христе связывается какою-то рабскою страшливостью и беспощадностью относительно всего, не носящего открыто печати <Христовой>, как и это отчасти испытал покойный в последнее время жизни" ("Три письма к Гоголю". К читателю, с. 5). Первые два письма о. Феодора к Гоголю заключают в себе критический обзор произведений Гоголя, имеющий целью показать, что исповедь Гоголя в его "Переписке с друзьями" совсем не есть отрицание его прежнего творчества, а откровенное разъяснение истинного смысла его произведений. Особенно же дорого третье письмо, заключающее в себе выяснение для Гоголя того православного миросозерцания, которое Гоголь скорее предчувствовал, чем имел в сознательном обладании. Оно заключает в себе очерк священно-библейской и церковной истории и даже истории всего мира (с. 178-260; 225-236), или идеи для построения исторического материала в цельное миросозерцание. Те же идеи раскрываются о. Феодором в четырех статьях его книги "О православии", носящих название: "О современности в отношении к православию".
Не одни только письма к Гоголю из сочинений о. Феодора не встретили благосклонного приема у митрополита Филарета: у нас, в Казанской академии, ходила молва, что не получило от митрополита цензурного разрешения к напечатанию и обозрение посланий Св. Апостола Павла, напечатанное впоследствии, когда о. Феодор сам был уже членом С.-Петербургского комитета духовной цензуры, под заглавием "Несколько статей о Св. Апостоле Павле". А это исследование заключает в себе основы, можно сказать, всего богословствования о. Феодора. Не напрасно же и в настоящее время неверие, хватающееся за Христа, хвалящееся Евангелием, не может примириться с учением Ап. Павла и христианство истинно верующих обзывает павлианством24. Его учение служит пробным камнем для различения христианства как веры в Откровение тайн Божественных (а это -- будто бы "мистицизм") и христианства, заимствовавшего из Евангелия одни термины и образы для выражения пантеистических или иных философских идей. Недозволение митрополита Филарета напечатать исследование о. Феодора о посланиях Св. Апостола Павла отнюдь не значит, что митрополит считал это исследование неправославным или вообще, на основании этого исследования, считал сомнительною чистоту и целость веры молодого ученого-богослова; иначе он не допустил бы перемещения его в другую академию на такие ответственные предметы, как богословие основное, догматическое и нравственное, и не ставил бы в заслугу Московской академии перед Казанской то, что старшая сестра уступила младшей такого профессора. Тем не менее и личный характер, и образ воззрений митрополита Филарета делают очень вероятным слух о недозволении им напечатать в Московском академическом журнале исследование о. Феодора о Св. Апостоле Павле. Всем известно, каким строгим ревнителем и охранителем православия был Святитель Московский; обладая сам глубиною богословского ведения, в других он не столько дорожил самим этим сокровищем, сколько ревновал о догматической точности и определенности слововыражения, отсюда эта, помянутая выше (примеч. на с. 506, <наст. изд., с. 145>), необщительность, скрытность, своего рода выражения в его сочинениях, не исключая даже и Катехизиса26; но не от него исходило то, господствовавшее у нас в 50-х годах, охранительное направление, когда лица и учреждения, стоявшие у дела духовного просвещения, сознательно держали две истины: одну для себя, а другую для обращения в народе {Например, С.-Петербургская Духовная академия в 1855 г., печатая в прибавлениях к своему журналу "Писания Св. Отцев, относящиеся к истолкованию богослужения" и начиная этот ряд святоотеческих творений изданием "Церковной иерархии", в предисловии доказывала принадлежность этого творения Дионисию Ареопагиту, мужу апостольскому26.}. Забота об охранении православия, о верности учению святоотеческому простиралась до боязливого требования -- держаться самой буквы их учения, до решительного запрещения выступить за пределы этой буквы. Митрополит Филарет не был заражен духом такого старообрядческого рабства священной букве, готового открыто отвергать всякое углубление разума в смысл Священного Писания, всякое изъяснение Писания, не заимствованное буквально у Св. отцов {О начале изъяснения Свящ. Писания, принимаемом Церковию Православною, митрополит Филарет так выражался, обращаясь к человеку, подпавшему влиянию римско-католического буквализма и догматизма: "Церковь Восточная предоставляет истолкование Закона (дело идет не о законе нравственном, а вообще о Божием Законе, или об Откровении Божественном в Священном Писании) собственному твоему рассуждению и совести, при помощи токмо Церковных Учителей и под руководством слова Божия. Она не имеет самовластного истолкователя своего учения, который бы давал своим истолкованием важность догматов веры" ("Разгов<оры> между испыт<ующим> и увер<енным>...", изд. 1833 г., с. 4). Примером же того, до чего сильно было в высших духовных сферах направление, запретительное для всякого истолкования Писания "по собственному рассуждению и совести", может служить тот факт, что сочинения Иннокентия (Борисова), впоследствии архиепископа Херсонского: "Последние дни земной жизни Господа нашего Иисуса Христа" и "Жизнь Св. Ап. Павла", напечатанные в "Христианском чтении", вызвали распоряжение -- не выдавать учащемуся духовному юношеству из фундаментальных библиотек духовно-учебных заведений "Христианское чтение" за те годы, в которых помещены были статьи эти27.}.