Это столь распространенное у нас начало богоугождения еще до инспекторства о. Серафима положено было в основу инспекторской воспитательной деятельности, а при нем студенческая жизнь доведена была до небывалой высоты с этой точки зрения, до небывалой строгости в выполнении этого начала; студенческая корпорация являлась образцово-послушной исполнительницей воли начальства и уставных правил внешнего благоповедения. Идеал морали, разработанной в католичестве, чтобы живой человек стал instar ас cadaver {подобен трупу (лат.). }, -- движимый только волею начальства, этот идеал, казалось, близок был к осуществлению. Беда была лишь в том, что не было духа, оживлявшего сухие кости (Иезек. XXXVII, 8)... Не мог не заметить такого направления в жизни Казанской академии, когда приехал сюда, о. Феодор. Верный ученик Ал. Павла, он увидал в ней то самое направление, против которого всю жизнь свою вел борьбу Апостол, -- направление возврата от благодати к закону. С самого начала своей академической службы в Казани стал о. Феодор открыто высказываться против такого направления, а это не могло не отозваться некоторым разладом между ним и между наличными заправителями тогдашней академической жизни. Инспектор Академии о. Серафим и бывший помощник его по должности инспектора о. Вениамин, которого заменил потом в этой должности иеромонах Григорий, были монахи по образу жизни безукоризненные; но всякий новый Савл -- ревнитель праведности по закону, -- чем более являлся "по правде законной непорочным" (Филип. III, 6), тем сильнее должна была действовать проповедь самой его жизни, тем успешнее должен был он своим примером закреплять и других в направлении -- возлагать надежду спасения на исполнение закона. Такой именно живой проповедью новоиудейства, оправдания законом, а не благодатию, являлась о. Феодору инспекция Казанской Духовной академии в лице образцовых монахов о. Серафима и о. Вениамина. И, наоборот, все, что доходило до их слуха из бесед о. Феодора с студентами, в аудитории ли, в профессорской ли его квартире, об иудейском направлении и фарисейском самооправдании, если и не истолковывалось в смысле прямых намеков на лица, тем не менее болезненно затрагивало чувствительность предшественников о. Феодора и должно было казаться несправедливым перетолкованием истинно православного направления; они видели в о. Феод ope опасного мечтателя, который своей проповедью о спасении благодатию и умалением закона пред благодатью может подорвать существующие порядки академической жизни, расшатать укрепленную целыми годами строгой дисциплины добропорядочность студенческого поведения.
Здесь же, несколько упреждая порядок времени, скажу, что на стороне духовного направления, поддерживавшегося в Казанской академии преемством архим. Антония, архим. Серафима, архим. Вениамина, был и иеромонах Григорий, бывший потом помощником по инспекции самого о. Феодора и доселе проживающий на покое в одном из монастырей Москвы, в сане епископа, после управления епархиями Туркестанскою, а потом Омскою. В своих лекциях по Священному Писанию о. Григорий являлся как бы учеником о. Феодора, потому что широко пользовался его московскими лекциями; но по духу и направлению это был такой же ставленник о. Вениамина, как и сам о. Вениамин был ставленником о. Серафима.
В заключение настоящего предисловия к "Моим воспоминаниям об о. Феодоре" скажу, что и сам я воспитан был в направлении "правды законной", был "дитя закона", как назвал меня однажды о. Феодор. Послушный, исполнительный, сдержанный, вообще образцовый по поведению, набожный наконец, или, как у нас часто говорят вместо "набожный" -- благочестивый, не различая благочестия и набожности, -- я из числа всех студентов Академии был особенно любим и о. Серафимом, и о. Вениамином. Воздействие на меня о. Феодора и мое перевоспитание под его влиянием должно придавать моим воспоминаниям особое значение, значение типического, так сказать, изображения того воздействия, какое оказывал о. Феодор, в большей или меньшей мере, на всех вообще студентов Академии, -- изображения воспитательного его влияния на среду академического студенчества.
I
АРХИМАНДРИТ ФЕОДОР -- ПРОФЕССОР
Достославные выписки из моих писем всего, касающегося в них о. Феодора, с комментариями в случаях надобности
1854/55 УЧЕБНЫЙ ГОД
(1854 г. Окт. 10-го). "Во вторник (5 окт.) поутру все начальствующие и учащие уехали прощаться к архиерею (митр. Григорию, уезжавшему в С.-Петербург для присутствования в Синоде), и потому у нас первого класса не было. Вдруг разносится весть, что приехал Лев Петрович с отцом. (Л. П. Полетаев, из нижегородцев -- студент, в этом году первым окончивший курс, предназначенный к оставлению при Академии и готовившийся к пострижению, -- в монашестве Григорий, о котором только что сказано выше.) Я схожу вниз в комнатку к о. Варсонофию {Тоже в этом году только что окончивший курс и уже принявший пострижение, скончался епископом Симбирским.}; поздоровался с Л. П.; вижу -- стоит, не знаю -- священник, не знаю -- дьякон; давай, думаю, на всякий случай попробую принять благословение. Потом мы вышли со Л. П. в коридор и он сказал мне, что это -- о. Феодор, новый наш профессор. Он приехал со Львом Петровичем на одном пароходе и, так как начальства никого не было, тоже взошел к о. Варсонофию. После поместился он у о. ректора в зале, где отгородили ему ширмами уголок для спальни; а послезавтра, вероятно, перейдет он в комнаты о. Серафима, для которого -- наконец -- отделали комнаты в главном нашем корпусе, в среднем этаже. Лев П. поместился уже в собственной квартире, в том флигеле, где жил о. Серафим. Вчера (9 окт.) видел я Льва П.; вчера приходил он к нам в верхний коридор и попенял нам (землякам своим, студентам младшего курса -- нижегородцам), что мы не ходим к нему; а ныне пропал наш Лев П. Вместо него у нас в Академию прибыл еще монах... Григорий. Ныне (воскр., 10 окт.) совершилось пострижение Л. П. Вчера я не хотел прежде времени сообщить Вам эту новость. Постригал о. ректор; главным восприемником был о. Серафим, другим -- о. Феодор. О. Феодор -- маленький, белокурый, с робкими приемами, точно последний иеромонашишка какой-нибудь пустыни. Вчера он был в классе, не у нас, а у старших студентов; кажется, понравился им. Говорят, что он, вероятно, будет сдавать свои лекции вместо Макариева богословия, которое здесь служит учебником. Он поступает на богословие всех родов, исключая полемику против раскольников, которая останется специальным предметом о. ректора, и исключая также нравственное богословие и литургику, которые будет преподавать о. Серафим. Вместо о. Серафима Свящ. Писание займет о. Григорий; только дочитает о. Серафим Введение в Свящ. Писание, а Льву Петровичу уже велено было готовить Пятокнижие. Мы даже не знаем, кто придет к нам в середу, о. Серафим или о. Григорий".
"Во вторник при мне заходил к о. Григорию о. Феодор, который в тот день только что перешел на свою квартиру: в бывшие комнаты о. Серафима, наискосок от о. Григория. Ему нужно было кое-что наказать -- прибрать в своих комнатах, и он, уходя сам в главный корпус, просил о. Григория передать его слова человеку. Переговорив с о. Григорием, он обратился ко мне: "А это ведь, кажется, г. Лаврский?" -- сказал он. Я принял его благословение. Такой он памятливый! видел меня только раз -- в день своего приезда -- и запомнил не только лицо мое, но и фамилию! Студенты его преподаванием довольны; он обыкновенно говорит, а не читает; вчера, говорят, он целый класс говорил дилеммами: "или -- или". Между прочим: здесь, в Академии, испокон веку велось, что дни творения принимаемы были за эпохи. Так учили и прошедший и настоящий о. ректор36; о. Феодор говорит, что допустить это мнение невозможно; по следствиям своим оно служит к подрыву христианского толкования {О. Феодор указывал на то обстоятельство, что с обращением дней творения в эпохи соединено признание в мире появления смерти прежде грехопадения, и даже прежде самого сотворения человека.}.
Воскресенье (30 окт.). "О<тец> Феодор после каждого класса возбуждает о себе большие толки. Вот что я выбрал общего из разных отзывов о нем: он поэт; чувство у него преобладает над рассудком; и потому студенты очень многого из его слов не могут принять за истину; но он говорит с таким жаром, с таким глубоким внутренним убеждением, что, пока он говорит, с ним нельзя не согласиться; притом он искусный диалектик, но самый способ его посылок и заключений совершенно своеобразен; на все у него свой чисто субъективный взгляд. Вчера один студент уже перед самым звонком выразил ему свое какое-то недоумение, возразил ему; звонок помешал им; студент в 4 часа пошел к нему на дом, и о. Феодор битых два часа, до самой всенощной, трактовал с ним, как обыкновенно -- в сильнейшем экстазе. Он много начитан; в этом разговоре он приводил свидетельства и из "Одиссеи", и из "Илиады", и из "Магабараты"36. О Гоголе он отзывается: "Явился было у нас сын Христов; но те-то, которым бы следовало принять его, пастыри Церкви, -- они-то его и не приняли". Вообще он исступленный человек. Еще его слова: "Батюшка вы мой! Да уж вы не сомневайтесь! уж Бог-то есть бесконечная любовь; уж то самое, что Он троичен, показывает, что Он есть любовь. Иначе, прежде сотворения мира, чем бы обнаружилась Его-то любовь, и вот Он, так сказать, разделился, чтобы любовь-то эта обнаружилась"".