Так прошло около часа в совершенном молчании.
Вдруг Цветкову послышались сдержанные стоны, потом яснее, громче и наконец рыдания.
Цветков бросился к Ангсту.
- Что с вами, Федор Федорыч? Матушка, что с вами?
- Ничего, ничего, Цветков... Благодарю вас! Слезы душили его; он закрылся руками; грудь его болезненно подымалась; правая нога судорожно дрожала.
- Выпейте водицы, Федор Федорыч, голубчик, выпейте водицы, глоточек.
Цветков схватил со стола графин, налил и подал ему воды.
- Глоточек, матушка, Федор Федорыч! один, два глоточка; вот так-с.
Выпив воды, немец взял его за руку и привел еще поближе к столу. Потом достал из-под кипы разноцветных бумажек какую-то штучку, завернутую весьма тщательно в обрывок газеты. Когда он развернул газету, Ваня увидал маленький гробик; но что за гробик! Никогда еще художественная рука Ангста не производила ничего подобного.
Снаружи он был обит чорным, венецианским бархатом, и хотя длиною не доходил и до четверти аршина, однако был нежно изукрашен серебяными крестами и бордюрами.