— Душка Йоргаки, я его не люблю и не хочу!
В этих слезах застала ее мать, вслед за матерью пришел и отец. Я сказал им в чем дело...
Отец, конечно, был очень польщен предложением Ро-зенцвейга; улыбаясь лукаво, ободрил сестру, как будто и сомнения не могло быть в ее согласии. Он думал, что сестра плачет от смущения и неожиданности.
— Нехорошо ты сделал, Йоргаки, что ей сказал прежде, чем нам с матерью. Вот она, глупенькая, испугалась. Или, может быть, в России мода такая? Если у таких знатных господ, как русские, так делают, пускай и мы по моде пойдем! Ну, Хризо! Смотри, как станешь ты мадамой, нам, простым людям, бал задай. Я сам с тобой такую смирниотику[2] обработаю, что страх будет! Э! До каких пор стыдиться будешь?
— Я не стыжусь, — отвечала Хризо.
— Так что же молчишь?
— Я не хочу его.
— Что с тобой! — сказала мать. — Человек тихий, высокую должность имеет.
— И выше еще пойдет, — перебил отец.
— И выше пойдет, — сказала мать. — Болен он; да и то поправился, кажется, теперь...