—   Не хочу, — отвечала Хризо. — Отчего?

—   Не люблю.

Встала, опять заплакала и вышла. Мы переглянулись; пожал отец плечами; мать говорит:

—   Вот будет нам стыд большой! Как же ему сказать?

—  Постой, постой! — сказал отец. — Подумает два-три дня и поумнеет.

Но с Розенцвейгом ждать нельзя было и дня. Он тре­бовал от меня  «да»  или  «нет».  Когда я рассказал ему искренно, как все было, он не удивился и как будто не огорчился нисколько; как сидел, погрузившись в большое кресло, так и остался. Только вздохнул и сказал сухо:

—  Я, по правде сказать, этого не ожидал.

—  Кто ж этого мог ожидать, — отвечал я.

— А следовало ожидать, — продолжал Розенцвейг, — большая ей охота за чахоточного идти. Что она, «обмена идей», что ли, будет во мне искать? Она, поверьте, в кого-нибудь влюблена... И прекрасно делает.

Я ушел; он не пошевельнулся с кресла. Бедный Розен­цвейг! Какая досада! Неужели она точно в кого-нибудь влюблена? Я до сих пор не замечал.