Бѣдный отецъ мой! Бѣдный отецъ!
VIII.
Отецъ разсказалъ доктору о своемъ разговорѣ съ г. Бакѣевымъ! Онъ полагалъ, что управляющій русскимъ консульствомъ очень недоволенъ имъ и что теперь приличнѣе будетъ ему вовсе не ѣхать на островъ.
Но Коэвино вышелъ изъ себя и воскликнулъ, что отецъ мой судитъ слишкомъ по-гречески.
— Греки, — кричалъ онъ, — до того обезумѣли отъ политики и тяжбъ, что не умѣютъ вовсе отдѣлять дѣловыхъ отношеній отъ личныхъ. Но Бакѣевъ, каковъ бы онъ ни былъ, Бакѣевъ все-таки русскій! Онъ все-таки сынъ великой имперіи, онъ дитя общества, въ которомъ умѣютъ жить, забывая политическіе оттѣнки и дѣла. Это не то, что́ здѣшніе ваши маленькіе презрѣнные народцы!.. Не греки, не сербы и не болгаре, которые лопаются съ досады, что ихъ мало… Это не то, что́ вы! не то, что́ вы! Я говорю тебѣ, русскіе не то, что́ вы! — кричалъ онъ съ пѣной у рта.
Отецъ уступилъ. Гайдуша взяла корзину съ виномъ, фруктами и сладостями, и мы всѣ четверо сѣли въ лодку и поѣхали.
Погода была осенняя, но прекрасная; чуть-чуть прохладная, лучше чѣмъ бываетъ лѣтомъ.
На островѣ мы нашли уже цѣлую толпу слугъ изъ русскаго консульства, повара, который готовилъ что-то въ монастырской кухнѣ, и партію цыганъ-музыкантовъ. Вскорѣ вслѣдъ за ними пріѣхалъ и г. Бакѣевъ съ Бостанджи-Оглу и тѣмъ самымъ Исаакидесомъ, который имѣлъ тяжбу съ племянникомъ Абдурраима-эффенди и не хотѣлъ доставлять Бакѣеву вѣрныхъ свѣдѣній. Они привезли съ собой тоже вина хорошаго и портера. Недоставало только Чувалиди. Его Коэвино пригласилъ, чтобы доставить удовольствіе отцу. Впрочемъ и самъ докторъ, открыто и вездѣ называя Чувалиди мошенникомъ, чрезвычайно уважалъ его умъ, его начитанность и умѣнье вести себя въ обществѣ.
— И еще за то, — говорилъ докторъ, — что онъ одѣвается чисто и хорошо; приличенъ и похожъ болѣе на турецкаго чиновника, чѣмъ на греческаго патріота.
Немного погодя и лодка Чувалиди причалила къ берегу. Докторъ приказалъ музыкантамъ играть. Цыгане запѣли по-турецки: