Ахъ! Аманъ! аманъ! мой багдадскій другъ,
Ахъ! какъ лѣтомъ гулять хорошо…
Печальныя впечатлѣнія этого утра понемногу разсѣивались. Я видѣлъ, что разговоръ между старшими оживлялся; замѣтилъ, что г. Бакѣевъ смѣялся и говорилъ благосклонно съ моимъ отцомъ; видѣлъ также, что и самъ отецъ, слушая музыку и турецкія пѣсни, понемногу свѣтлѣлъ и успокоивался. Любя бѣднаго отца моего всѣмъ сердцемъ, я обрадовался; забылъ все худое и предался вполнѣ блаженной беззаботности…
Я выпилъ въ сторонѣ съ кавассами немного вина и началъ пѣть вмѣстѣ съ цыганами всѣ тѣ пѣсни, которыя зналъ; а зналъ я ихъ много еще съ дѣтства.
Завтракъ на открытомъ воздухѣ былъ очень оживленный. Музыка все время играла.
Отца, какъ старшаго по возрасту, посадили на лучшее мѣсто. Самъ г. Бакѣевъ любезно сказалъ ему:
— Мы всѣ яніоты; а вы гость. Займите мѣсто предсѣдателя.
Докторъ снялъ съ головы отца феску и воскликнулъ съ восторгомъ:
— Клянусь честью, я крѣпко люблю твою почтенную плѣшь, мой добрый Полихроніадесъ! Люблю твои сѣдые волосы, спадающіе по бокамъ такъ низко. Взгляните, м-сье Бакѣевъ, развѣ онъ не похожъ на великаго французскаго поэта Беранже? Клянусь честью! Взгляните всѣ… Это самъ Беранже!
Съ этими словами докторъ сорвалъ вѣтвь плюща, который стелился не подалеку по скалѣ, свилъ ее вѣнкомъ и увѣнчалъ отца, восклицая: «Беранже!»