— Я твоего француза Беранже не знаю и объ немъ не слыхивалъ, любезный мой другъ, — отвѣчалъ отецъ смѣясь. — Можетъ быть онъ былъ іезуитъ какой-нибудь…
— О! о! — закричалъ Коэвино, простирая съ хохотомъ руки къ небу. — О! Беранже іезуитъ! Беранже — пѣвецъ веселой доброты и военной славы… «Vous, que j’appris à pleurer sur la France!..» А! мой Беранже… мой благородный Беранже! Онъ выше Горація… Онъ полнѣе его; онъ возвышеннѣе!.. Могу такъ сказать… Да!
Господинъ Бакѣевъ пожалъ плечами и замѣтилъ на это доктору, что Беранже не стоитъ такъ хвалить въ наше время — онъ восхищался военною славой. «Кто же восхищается нынче военною славой? Нынче нуженъ прогрессъ, промышленность, всеобщее благо»… «Я не уважаю Беранже! Такой онъ французъ!» прибавилъ еще господинъ Бакѣевъ съ презрѣніемъ.
Меня ужасно поразила тогда эта рѣчь господина Бакѣева; несмотря на всю боязливость мою и невоинственность нашего загорскаго воспитанія, я безъ восторга не могъ читать о молодецкихъ подвигахъ нашихъ клефтовъ и въ первый разъ въ жизни услыхалъ, что военную славу неприлично воспѣвать въ стихахъ. Удивило меня также презрительное выраженіе Бакѣева: «такой французъ!» Вѣдь французы, говорятъ, самый образованный народъ въ мірѣ… Что́ жъ это значитъ? О, какъ многому, бѣдный Одиссей, ты долженъ еще учиться!
Чувалиди, съ своей стороны, выразилъ такъ:
— На что́ намъ французскіе писатели, когда у насъ и свое здѣшнее, и греческое, и турецкое, такъ хорошо?.. Прислушайтесь, докторъ, къ этой пѣснѣ… Развѣ не нравится вамъ это: «Я держу двухъ дѣвушекъ: одну правою рукой, а другую лѣвую, и не знаю, которую оставить и которую удержать»! Слышите этотъ стихъ: Чаиръ! Чаиръ! (Трава! трава!) Развѣ не мило это, господинъ Бакѣевъ?
— Дико нѣсколько, — отвѣчалъ господинъ Бакѣевъ съ презрительною усмѣшкой. — Однако и я привыкать сталъ къ этой странной музыкѣ, — прибавилъ онъ потомъ.
Когда кушанье было готово, я, по знаку, данному отцомъ, не сѣлъ вмѣстѣ со старшими, но, взявъ изъ рукъ слуги блюдо, сталъ служить всѣмъ, начиная съ господина Бакѣева и кончая отцомъ.
Докторъ навелъ на меня лорнетъ и закричалъ весело:
— А! Сынъ! Сынъ Одиссей служитъ! Ха! ха! ха! По-древнему… А! а!