Прекрасную Василики пощадили. Иные утверждаютъ, что она, какъ христіанка, предала пашу…
— Ужасная была эпоха! — сказалъ г. Бакѣевъ, выходя изъ этой мрачной комнатки на дворъ.
Коэвино говорилъ, что онъ вѣрить не хочетъ, будто бы Василики предавала своего мужа и благодѣтеля…
— Я все-таки настолько грекъ, — сказалъ онъ, — что меня подобная низость въ гречанкѣ возмущаетъ глубоко…
— А я вѣрю, что она предавала его, — сказалъ Исаакидесъ. — Можетъ развѣ душа хорошей, благородной гречанки имѣть искреннее сочувствіе къ турку, къ врагу ея націи? Нѣтъ, не можетъ… Грязь предательства иногда проистекаетъ изъ чистаго источника.
— Я не понимаю такой греческой нравственности, — отвѣтилъ докторъ, отворачиваясь отъ него.
Оттуда мы всѣ пошли въ маленькую церковь монастыря, приложились къ иконамъ, вслѣдъ за г. Бакѣевымъ, и осмотрѣли въ ней все, что́ было любопытнаго.
Монахъ поднесъ г. Бакѣеву фигуру. (Такъ называютъ у насъ въ Эпирѣ образъ печатанный на бумагѣ, который кладется на блюдо и подносится тѣмъ лицамъ, которыя въ первый разъ посѣщаютъ какой-нибудь храмъ.) Г. Бакѣевъ положилъ на эту фигуру турецкую золотую лиру.
Потомъ, взглянувъ на всѣхъ, сказалъ значительно:
— Храмъ, кажется, древній!