Паша хвалилъ его и за тактъ, съ которымъ онъ не далъ разыграться страстямъ при себѣ на гуляньѣ (ибо, конечно, онъ узналъ все объ исторіи съ дервишемъ), и за то, что онъ такъ добродушно угощаетъ этого юродиваго дервиша, не дѣлаетъ различія между своими едіновѣрцами и турками, за то, наконецъ, что онъ такъ деликатно и тонко выхлопоталъ прощеніе молодымъ повѣсамъ нашимъ.
Всѣ говорили, что старый паша съ тѣхъ поръ уже очень полюбилъ г. Благова и что онъ предпочитаетъ его всѣмъ остальнымъ консуламъ. Самъ онъ бываетъ у него рѣдко, боясь возбудить зависть другихъ агентовъ, къ которымъ у него нѣтъ и охоты даже ѣздить часто; но онъ ужасно радъ, когда Благовъ приходитъ къ нему; вскакиваетъ, спѣшитъ къ нему навстрѣчу съ крикомъ: «Милости просимъ, милости просимъ!» угощаетъ его турецкими пирожками, совѣтуется съ нимъ насчетъ своихъ археологическихъ занятій и съ удовольствіемъ дѣлаетъ ему хатыръ45 тамъ, гдѣ только можетъ.
Чувалиди, который, несмотря на всю свою важность и медленность, умѣлъ иногда очень хорошо передразнивать людей, презабавно представлялъ, какъ паша хвалилъ всѣхъ консуловъ. Всѣ они у него хорошіе люди; каждый «эи-адамъ!», но, хваля ихъ, старикъ такъ искусно умѣлъ мѣнять тонъ и выраженіе лица, что каждый понималъ всю глубокую разницу его чувствъ и скрытыхъ мнѣній.
Надо было видѣть, какъ умѣлъ Чувалиди, сидя на диванѣ, подражать ему, какъ у него, удивительно быстро мѣнялись лицо и голосъ.
Про Корбетъ де-Леси, напримѣръ, Рауфъ-паша говорилъ снисходительно и сострадательно:
— Эи-адамъ! Хорошій человѣкъ! старичокъ.
Про Киркориди, эллина, сухо и равнодушно: «эи-адамъ».
Про австрійскаго консула серьезно и значительно:
— Эи-адамъ. Очень хорошій человѣкъ; уступчивый, сговорчивый, вчера онъ мнѣ сдѣлалъ большую уступку.
Про г. Бреше съ досадой и безпокойствомъ: