Аристидъ разсказалъ мнѣ поспѣшно, что это дѣло не очень новое и началось еще до моего пріѣзда изъ Загоръ. Два молодыхъ турка, почти такіе же юноши, какъ мы съ нимъ, мѣсяцевъ пять тому назадъ поспорили и побранились между собой. Одинъ изъ нихъ ударилъ другого въ лицо; обиженный хотѣлъ постращать его карманнымъ ножомъ, но тотъ сдѣлалъ неосторожное движеніе, и ножъ вошелъ ему весь въ животъ. Судили ихъ по шаріату, и родные убитаго выкупа не взяли, а потребовали по старому закону «кровь за кровь». Аристидъ говорилъ еще, что отецъ убитаго — лавочникъ, который на базарѣ продаетъ чернильницы, подсвѣчники и другія подобнаго рода вещи; отецъ же убійцы — писецъ хорошій. Онъ уже все узналъ и развѣдалъ. Онъ даже зналъ, что убійцу зовутъ Саидъ, а убитаго звали Мустафа.
Мы скоро добѣжали до конца города и увидали, что на полѣ за предмѣстьемъ Канлы-Чешме́ столпилось уже множество народа. Другіе догоняли насъ.
Съ Аристидомъ пробиться впередъ было недолго. Мы пробились, и я увидалъ… Ахъ! нѣтъ, никогда въ жизни я не забуду этого.
Кругомъ палача и его жертвы стоялъ отрядъ солдатъ; ружья ихъ были заряжены, и они безпрестанно отстраняли толпу прикладами; два офицера съ обнаженными саблями стояли молча и угрюмо и только изрѣдка взглядывали сурово туда и сюда.
Виновный Саидъ стоялъ посрединѣ и горько плакалъ. Ему было не болѣе восемнадцати лѣтъ… На немъ были опрятныя новыя шальвары, и его пестрая ваточная курточка на шеѣ и плечахъ была открыта и отвернута.
Палачомъ взялся быть за небольшую плату одинъ оборванный цыганъ-водовозъ, который на ослѣ развозилъ по домамъ ключевую воду. Онъ былъ очень грязенъ, черенъ и оборванъ. На лицѣ его было написано безпокойство и печаль (онъ въ первый разъ въ жизни поднималъ ножъ на человѣка); за старымъ поясомъ его былъ заткнутъ большой и дорогой ятаганъ, который онъ досталъ гдѣ-то, говорятъ, нарочно по этому случаю, и еще другой ножъ поменьше.
Въ кругу же, около офицеровъ, стояли и родные убитаго: отецъ, пожилой турокъ-лавочникъ, въ полосатомъ халатѣ и фескѣ, полный, румяный и сѣдой, и двѣ турчанки, — одна была жена его, а другая сестра — тетка убитому юношѣ.
Отецъ былъ спокоенъ и печаленъ; обѣ женщины кричали…
Но могу ли я изобразить тебѣ вѣрно, какъ это все вдругъ мнѣ представилось… Все предстало вдругъ: и палачъ оборванный и встревоженный, и отецъ задумчивый, и эти женщины, которыя кричали и махали руками въ страшномъ изступленіи… Только и слышно было: «Проклятый! проклятый!.. Нѣтъ! нѣтъ!.. Нельзя… Крови хочу… крови!..» Такъ кричали эти двѣ фуріи; длинные тонкіе носы ихъ выставлялись черезъ покрывало, которое не мѣшало видѣть ни худобы ихъ, ни глазъ, сверкающихъ огнемъ изступленной злобы. «Крови! крови!» твердили онѣ себѣ. Тетка казалась еще изступленнѣе матери. Она начинала крикъ, а мать вторила ей.
Офицеръ сказалъ имъ: «Постойте! дайте сказать слово человѣку!» Изъ толпы впустили въ кругъ дядю убійцы. (Отецъ его заболѣлъ отъ горя, и братъ пришелъ на мѣсто казни, чтобъ еще разъ попытать счастья воспользоваться льготой выкупа денежнаго, которую разрѣшалъ убійцѣ законъ.)