— Вы говорите, что примутъ мѣры? Вы такъ говорите?
— Да, — сказалъ Маноли, — мы такъ говоримъ! Потому что честь и слава Россіи этого требуютъ неизбѣжно..
Но садовникъ продолжалъ:
— Вы такъ говорите? А я вамъ говорю — не говорите такъ. И слушайте вы всѣ меня, что́ я вамъ скажу. Я вамъ скажу вотъ что́: бываютъ такія политическія вещи, которыхъ постичь намъ нельзя, ибо мы сами люди не политическіе. Да! я, христіане вы люди мои, очень много былъ и скитался въ различныхъ странахъ съ моею бѣдностью… Теперь слушайте: въ городѣ П… служилъ я въ домѣ англійскаго консула, мусье Виллартона. Онъ былъ человѣкъ, скажемъ, и не злой самъ, но христіаноборецъ первой степени. И говорилъ онъ и намъ въ домѣ всегда, что въ Турціи жить хорошо, что даже у нихъ въ Англіи хуже и голоднѣе и строже; а что съ турками рай земной. Другіе консулы идутъ съ кавасами по улицѣ, а онъ не беретъ каваса. Это, говоритъ, Турціи обида! На что мнѣ стража? Кто кого тронетъ здѣсь? Здѣсь въ городахъ, говорить онъ, спи съ открытыми дверями, а у насъ нельзя. И ходилъ одинъ всегда по улицамъ. Я разсуждаю въ глупости и бѣдности моей такъ, что если какой случай, то онъ не долженъ былъ уже гнѣваться. Однако онъ прогнѣвался. Видишь ты меня, капитанъ Маноли? Вотъ этими глазами моими я видѣлъ, какъ его билъ одинъ арабъ и на землю повалилъ, и ногами билъ. Да! было это недалеко отъ консульства, и я сидѣлъ въ кофейнѣ. Идетъ консулъ, и арабъ идетъ. Столкнулись. Консулъ ему: «Какъ ты смѣешь толкать, сволочь!» и поднялъ палку. А тотъ разъ его, и на мостовую, и ногами… Всѣ мы, сколько ни было насъ въ кофейнѣ, кинулись на араба и отбили консула. Дѣло теперь. Арабъ въ тюрьмѣ. Консулы другіе говорятъ: «Казнить его мало! что́ съ нимъ сдѣлать?» Паша говоритъ: «Увидимъ, увидимъ…» Городъ весь шумитъ. Христіане смѣются. Французъ первый пришелъ къ Виллартону; и къ пашѣ самому уже онъ собирался итти съ величайшею пышностью и гнѣвомъ и говоритъ англичанину: Я этимъ оскорбленъ тоже. И я консулъ. Я съ нимъ то, я съ нимъ это сдѣлаю… А мусье Виллартонъ ему: «Все это неправда… И все это не такъ было… И араба этого бѣднаго напрасно заключили въ тюрьму. Освободить его!» Теперь что́ вы мнѣ, христіане люди, на это скажете? Не секретно ли все это?
Мы всѣ съ любопытствомъ слушали кривобокаго старичка и молчали; а онъ тоже помолчавъ продолжалъ:
— И еще вамъ скажу. Этого я глазами не видалъ, однако ушами слышалъ. Въ Константинополѣ старика лорда Б—, посла самого, черные евнухи на крестовой дорогѣ73 около магазиновъ бичами побили. За что́, не знаю. Они при турецкихъ гаремахъ были, которые въ каретахъ ѣздятъ въ магазины европейскія вещи себѣ покупать. И побили бичами евнухи лорда. Посланники говорятъ: На совѣтъ сберемся… А лордъ Б—: «На что́ совѣтъ? Этого никогда не бывало!» Слышали вы меня теперь, люди? Ну и судите о томъ, что́ бываетъ между людьми великаго званія… Я говорю, тайна тутъ естъ…
Всѣ въ первый разъ слышали объ этихъ двухъ событіяхъ и всѣ опять задумались молча, только попъ Ко́ста пошевелилъ щипцами уголья, чтобы было теплѣе, и сказалъ:
— Хорошо! Пусть будетъ все это такъ. Это значитъ, что въ Турціи все хорошо и что въ ней рай земной… Вотъ и секретъ весь… А въ нашемъ дѣлѣ съ Бреше — секретъ для какого дьявола?
Пришло опять одинъ за другимъ нѣсколько посѣтителей; пришелъ австрійскій кавассъ, пришелъ греческій — спросить, когда принимаютъ. Потомъ пришелъ драгоманъ отъ Корбетъ де-Леси; онъ самъ хотѣлъ видѣть консула. Потомъ они ушли; а пришла одна добрая-предобрая сельская старушка, сѣдая и бѣлая, и веселая, круглая и румяная, какъ яблочко; она давно уже захаживала въ русское консульство, потому что жандармы турецкіе у нея въ домѣ взяли барана, зажарили его, съѣли, отобрали еще нѣсколько куръ и потомъ грозились побить ее, если она не заплатитъ имъ дишь-параси74. Она очень огорчилась и говорила: «Вотъ шестьдесятъ лѣтъ живу на этомъ свѣтѣ, а этого еще со мной не бывало!» А когда ей говорили: «Бабушка, съ другими бывало!» она отвѣчала спокойно и весело: «Да-да-да! Съ другими вотъ бывало, а со мной никогда!» Она узнала отъ кого-то, что бываютъ русскіе паспорты и что тогда уже ни за куръ, ни за барановъ не страшно. Вотъ она и рѣшилась выправить себѣ русскій паспортъ у большого консула; пріѣхала въ городъ издалека и ходила раза по три въ недѣлю справляться, не вернулся ли консулъ. Она почти никогда не переставала, даже и на ходу, вязать толстый шерстяной чулокъ, а въ другомъ такомъ же чулкѣ за пазухой носила всегда какую-то турецкую бумагу и всѣмъ ее показывала.
Всѣ ее въ кавасской комнатѣ приняли съ радостью и смѣхомъ; у огня сейчасъ ей мѣсто Маноли опросталъ, посадилъ и сказалъ ей, подмигивая мнѣ: «Бабушка, ты турецкая подданная?» А старушка весело, какъ дитя, головой затрясла: «А! а! а!» (т.-е. да! да! да!) Смѣхъ! Маноли ей еще: «Да нѣтъ, бабушка, ты можетъ быть греческая подданная?» А старушка опять ему: «А! а! а!» И на это согласна. Опять смѣхъ. Опять Кольйо говоритъ: «Перестаньте вы! Бела́съ! бела́съ!»