Такъ было весело въ этотъ день. Послѣ старушки пришли Зельха́ съ матерью, обѣ въ бѣлыхъ покрывалахъ и черныхъ фередже́, какъ самыя благочестивыя и честныя мусульманскія гражданки.
И съ ними сейчасъ разговоры и смѣхъ. «Зельха́-ханумъ! Милости просимъ! Милости просимъ!.. Кофею не прикажете ли… Дайте кофею… Сигарку извольте… Кольйо, принеси бабушкѣ нашей и ханумисамъ консульскаго варенья и кофе…» Такъ весело; одно жаль — что громко говорить и смѣяться нельзя. Маноли говоритъ старухѣ матери Зельхи́:
— Баба! раскрой покрывало! Поцѣлуй нашего попа.
Чтобы тебѣ жить вѣкъ и здравствовать, сдѣлай ты это для моего удовольствія… Дочь твою на свадьбахъ всѣ по очереди цѣлуютъ, когда она съ тамбуриномъ деньги собираетъ, а тебя, бѣдную, кто цѣлуетъ? Поцѣлуй попа.
— Я согласна, — говоритъ турчанка.
— И я могу! — говоритъ попъ Ко́ста. — Она человѣкъ почтенный… — И они цѣлуются.
Просто бѣда!.. Самъ Кольйо зажимаетъ ротъ, чтобы не разбудить Благова. Однако все-таки большой гулъ отъ голосовъ и смѣха въ комнатѣ стоитъ. Но веселью нашему вдругъ конецъ.
Внезапно скрипятъ засовы на воротахъ. Мы къ окну и видимъ, что французскій кавасъ самъ отворяетъ ворота… Бостанджи-Оглу блѣднѣетъ и спѣшитъ въ сѣни, смотритъ и не знаетъ, что́ дѣлать. М-сье Бреше въѣзжаетъ на широкій дворъ, громко стучитъ копытами конь его по мощеной дорогѣ. Мы въ недоумѣніи глядимъ другъ на друга. Что́ будетъ?! Но напрасно наше смущеніе. Архистратигъ Маноли вѣдь здѣсь!.. Онъ бодрствуетъ неусыпно… Пока мы глядимъ другъ на друга и ужасаемся, пока Бостанджи-Оглу, какъ дуракъ, блѣднѣетъ все болѣе и болѣе въ сѣняхъ… Маноли какъ молнія уже сверкаетъ своими доспѣхами мимо насъ.
Онъ у стременъ француза и, приложивъ руку къ золотому орлу своей фески, говоритъ ему такъ:
— Господинъ консулъ почиваетъ, сіятельнѣйшій господинъ консулъ! онъ ѣхалъ всю ночь очень спѣшно и былъ у литургіи…