Бреше мрачно, медленно достаетъ карточку и отдаетъ ее молча кавасу, поворачиваетъ лошадь и… вообрази, даже съѣзжаетъ съ каменной дороги, на сторону, на снѣгъ и мягкую землю… чтобы не гремѣть копытами по двору… Ворота только притворяетъ и засовы не трогаетъ…
Маноли возвращается, приподнявъ усы и плечи; лицо его таинственно. Онъ глядитъ на насъ, мы на него, а кривой поваръ говоритъ со вздохомъ: «Дѣла!»
Смѣхъ прекращается, и женщинъ въ молчаніи угощаютъ консульскими кофеемъ и вареньемъ. Не судьба была г. Бреше разбудить Благова; его разбудилъ Сулейманъ дервишъ. Тотъ былъ глухъ, и какъ только увидали мы всѣ изъ окна, что онъ, несмотря на холодъ и снѣгъ, идетъ себѣ въ ситцевомъ халатѣ своемъ и въ башмакахъ на босую ногу… Кольйо къ нему навстрѣчу побѣжалъ, чтобъ онъ не вскрикнулъ: Га! га! но это было хуже… увидалъ онъ Кольйо, обрадовался ему и какъ левъ, какъ быкъ полудикій взревѣлъ на весь дворъ…
Благовъ дернулъ звонокъ… всѣ взволновались и разсыпались въ разныя стороны.
Садовникъ понесъ наверхъ дрова; Бостанджи-Оглу поспѣшилъ въ канцелярію; мальчикъ Але́ко бросился раздувать мангалы; Кольйо наверхъ, къ самому консулу; Маноли не знаю куда устремился; а поваръ сказалъ двумъ старухамъ, турчанкѣ и бабушкѣ: «Пойдемте въ кухню, я васъ покормлю, такъ какъ сегодня праздникъ».
Остались мы только трое у мангала: Зельха́, задумчивый Ставри и я.
XI.
Когда мы остались втроемъ съ капитаномъ Ставри и Зельхо́й, Зельха́ вдругъ подошла ко мнѣ и обратилась съ вопросомъ:
— Мальчикъ, чей ты сынъ? Жидъ ты или христіанинъ?
Я, смутившись и краснѣя, отвѣчалъ ей: