— Великая у меня до тебя просьба есть, бей-эффенди мой! Знаешь ли ты Ницу, христіанку, которая около насъ живетъ? Она женщина блудная и дурная!
— На что́ жъ мнѣ знать такихъ женщинъ, — отвѣчалъ ей консулъ (и я замѣтилъ, что по мѣрѣ того, какъ Зельха́ вступала въ разговоръ, лицо его веселѣло и глаза, помраченные моимъ риторствомъ и моею политикой все болѣе и болѣе оживлялись). — Изо всѣхъ дурныхъ женщинъ я знаю только одну, тебя! — продолжалъ онъ съ лицомъ довольнымъ и, скажу я, чуть не любящимъ, обращаясь къ ней.
Зельха́ всплеснула руками въ ужасѣ:
— Что́ ты говоришь, милый паша мой! Что́ говоришь ты, море́ консулосъ-бей мой! Я развѣ женщина? Я дѣвица. Я маленькая еще… А Ница очень дурная женщина! Самая скверная и злая! Отчего она такая дурная, я не знаю… Скажи мнѣ, паша мой, можешь ты сослать ее въ изгнаніе или въ тюрьму ее заключить, если она очень виновата?
— Я все могу! — отвѣчалъ Благовъ. — Что́ же сдѣлала Ница?
— Она вчера поссорилась у калитки съ моею матерью; мать ей ничего не сказала, а она матери моей говоритъ: «Молчи ты, старая! Ты собака плѣшивая! Какъ на базарѣ ходятъ отъ парши собаки всѣ плѣшивыя». Такъ она ее назвала. Ты скажи, паша мой, развѣ это не грѣхъ? А я говорю тебѣ, что это очень большой грѣхъ.
Хотя мнѣ сперва и очень досадно было, что консулъ занялся такъ этою пустою дѣвчонкой, а не мною, но, слушая Зельху́, я смѣялся; консулъ старался быть серьезнымъ и обѣщалъ маленькой турчанкѣ разсмотрѣть это дѣло завтра основательно и непремѣнно жестоко наказать эту Ницу, если только есть свидѣтели.
— Есть, есть свидѣтели! — съ восторгомъ воскликнула Зельха́.
Послѣ этого она успокоилась и опять начала качаться на креслѣ изо всѣхъ силъ, опять пугаясь и вскрикивая немного, когда она слишкомъ низко падала назадъ. Потомъ вдругъ сказала:
— Паша мой, ты мнѣ дашь еще той помады, которая хорошо пахнетъ?