— М-сье Благовъ! Я за консульство Его Величества и за ваше благородіе готовъ жизнь мою положить!
— Ты надѣнь большую бурку, Маноли, когда пойдешь. Сегодня ужасно холодно.
— Морозъ, эффенди! Ужасъ! Замерзаніе! — закричалъ Маноли, простирая руки къ небу.
— Да! А ты ходишь въ одномъ бархатѣ и галунахъ, — ласково укорялъ его консулъ. — Я очень люблю тебя за то, что ты не жалѣешь денегъ на одежду и богаче всѣхъ въ Янинѣ одѣтъ. Но потому-то и надо беречь себя, что ты человѣкъ нужный. А что́ озеро?
— Все замерзло. Одинъ человѣкъ сдѣлалъ три шага по льду, но все озеро вдругъ взревѣло ужаснымъ ревомъ, какъ звѣрь, и этотъ человѣкъ убѣжалъ. И другіе люди въ страхѣ разсѣялись въ разныя стороны и возвратились въ жилища свои.
Такъ отвѣчалъ Маноли, и консулъ, отпустивъ его съ конвертомъ, обратился къ г. Бакѣеву и сказалъ ему:
— Все будетъ по-нашему. Все хорошо. Только знаете, — продолжалъ онъ, вздохнувъ слегка: — у насъ сумѣютъ ли защитить своего… Мы стали такъ уступчивы. Я думаю, уступчивѣе этихъ несчастныхъ турокъ.
Въ этомъ смыслѣ они продолжали довольно долго разговаривать между собою. Г. Бакѣевъ, повидимому, опять простилъ своему начальнику его насмѣшки, а консулъ началъ объяснять ему, почему онъ не хочетъ распечатать французскаго конверта; онъ говорилъ: «Если эта бумага нѣчто въ родѣ извиненія или объясненіе въ примирительномъ духѣ, то мы будемъ вынуждены принять эти объясненія и удовлетвореніе наше не будетъ гласно и блистательно. А если онъ пишетъ новыя дерзости (что болѣе съ его нравомъ сообразно), то намъ станетъ послѣ прочтенія труднѣе достигнуть двойного, такъ сказать, нравственнаго вознагражденія за двойной проступокъ. Даже его собственному французскому начальству станетъ тогда труднѣе опредѣлить мѣру его наказанія, ибо на все есть предѣлъ, и нельзя же требовать лишняго отъ сильной и гордой державы».
Мнѣ очень хотѣлось внимательно дослушать и понять все это, и я дослушалъ и понялъ, хотя это было мнѣ вовсе не легко. Зельха́ все время мѣшала мнѣ. Она ничего почти не ѣла, скучала, что ею никто не занимается, и давно уже то морщилась, то черезъ столъ подавала мнѣ разные знаки; то издали еще кричала, топая ногой на Кольйо: «Не хочу! Не подавай мнѣ этого кушанья!» начинала жевать мастику81 и, надувая ее воздухомъ, дѣлала изъ нея пузыри и дразнила меня ими. Въ душѣ на нее я ничуть не сердился и даже она все больше и больше начинала нравиться мнѣ; но я все-таки старался усмирить ее всячески, угрожалъ бровями, взглядами, движеніемъ головы… Все было тщетно!
Наконецъ она взяла конфетку изъ вазы и бросила ею въ меня. Это такъ сконфузило меня, что я уже не могъ болѣе слѣдить внимательно за дѣловымъ разговоромъ Бакѣева съ Благовымъ и успѣлъ запомнить только одну фразу консула: