— Ты прощаешь, но я не прощаю. Мнѣ не тебя жалко вовсе; я хочу, чтобъ они знали всѣ, что не только сына нашего драгомана тронуть нельзя, но и маленькаго Але́ко, пока онъ живетъ въ нашемъ консульствѣ. Сейчасъ кончимъ кофе и пойдемъ.
Цвѣтущій Кольйо подавалъ въ это время своими знаменитыми руками всѣмъ намъ кофе въ черныхъ чашечкахъ съ филигранными серебряными зарфиками82.
Когда мы всѣ взяли чашки, Кольйо сказалъ консулу:
— Эффенди! Могу я вамъ только одно слово сказать?
— Говори, Кольйо, — отвѣчалъ ему Благовъ очень ласково. — Ужъ не поссорился ли и ты съ кѣмъ-нибудь? У васъ тутъ все ссоры, я вижу…
— Нѣтъ, эффенди! — съ чувствомъ воскликнулъ добрый Кольйо: — Нѣтъ! Я ни съ кѣмъ, эффенди мой, не ссорюсь… А мнѣ только очень жалко! Маленькій Але́ко внизу сѣлъ и плачетъ черными слезами.
Г. Благовъ, услыхавъ это, обнаружилъ тотчасъ же большое участіе; онъ спросилъ поспѣшно, о чемъ плачетъ мальчикъ, и Кольйо объяснилъ ему, что озеро давно совсѣмъ уже застыло и что уже скоро двое сутокъ, какъ нѣтъ съ острововъ сообщенія; лодки давно перестали ѣздить, по льду никто перейти не можетъ, и на островѣ у людей нѣтъ можетъ быть ни хлѣба, ни угольевъ для мангаловъ, потому что они почти все покупаютъ каждый день изъ города.
Выслушавъ это, г. Благовъ спросилъ:
— А паша, ты не слышалъ, ничего туда не посылаетъ?
Кольйо отвѣчалъ ему на это простодушно: