Я не нашелся отвѣчать на этотъ укоръ. Дели-Пе́тро, однако, не умолкалъ.
— У русскихъ есть нѣчто, — продолжалъ онъ, — и властительное и примиряющее!.. Посмотрите у насъ здѣсь. Грекъ ненавидитъ турка; турокъ ненавидитъ грека и араба; автохтонъ Эллады не хочетъ признавать одинаковыхъ правъ за грекомъ, внѣ свободной Эллады рожденномъ; болгаринъ тѣхъ странъ, гдѣ я живу, какъ мнѣ кажется, презираетъ болгарина- шо́па; Сербія и Черногорія въ антагонизмѣ; друзы и марониты пылаютъ другъ противъ друга звѣрскою враждой… А русскому все равно. Ему всякій братъ. «Э! братъ! братъ!» Только не бунтуй противъ государя. Этого русскій требуетъ… Я вижу тутъ нѣчто глубокое. Я вижу тутъ не притворство, а естественное свойство русскаго духа. Во-первыхъ, я скажу и самъ про себя: я не дипломатъ; я политикъ. Je ne suis pas diplomate, mais je suis grand politique. Mon coeur ast très large! Je n’fi pas un coeur de Metternich, mais ma teste (такъ говорилъ онъ вмѣсто tête) ma teste est de grand politique! Итакъ я вижу здѣсь нѣчто глубокое! Я вижу, что русскіе могутъ одинаково дѣйствовать съ успѣхомъ и на мусульманъ, и на православныхъ, и на буддистовъ, и на послѣдователей Конфуція… Тутъ можетъ быть сокрыты гигантскія предначертанія историческихъ судебъ. Былъ графъ Амурскій — будетъ графъ Заамурскій, будетъ графъ Брамапутрскій… Это вѣрно! «Пошелъ ты вонъ, такой-сякой! Сынъ собаки!» А потомъ — «Ну, какъ ты, братъ, поживаешь? Не выпить ли водочки?» А можетъ быть… а можетъ-быть и наоборотъ… т.-е. прежде: «не выпить ли, братъ, намъ водочки?» И потомъ: «пошелъ вонъ!» И это вѣдь способъ недурной. А?
Тутъ уже всѣ, и Иссакидесъ, и я, и самъ Несториди засмѣялись громко.
Несториди тогда еще былъ далеко отъ мысли о союзѣ съ турками, да и теперь, когда онъ склонился, подъ вліяніемъ греко-болгарскаго дѣла, къ подобному союзу, его мысли были вовсе другія, почти противоположныя мыслямъ Дели-Пе́тро. Не изгонять правительство съ Босфора, не бунтовать противу него, вступая въ союзъ съ недовольною партіей мусульманъ, стало теперь цѣлью его; напротивъ того, хранить султана на Босфорѣ до той минуты, пока эллины выждутъ себѣ удобнаго случая самимъ завладѣть наслѣдіемъ халифовъ. Такъ думаетъ теперь Несториди и всѣ передовые люди подобные ему.
Тогда онъ еще не дошелъ до этой мысли; славянское движеніе не казалось еще очень сильнымъ и опаснымъ; и не всѣ послѣдствія его можно было предвидѣть; церковнаго разрыва еще не было у насъ съ болгарами; а турки были въ то время гораздо суровѣе и смѣлѣе84 …
Тогда политическая мысль была труднѣе и запутаннѣе для такихъ людей, какъ Несториди, и единомышленниковъ его.
Однако онъ возразилъ на краснорѣчивыя рѣчи Дели-Пе́тро очень обдуманно, тонко и глубоко, хоть и съ односторонностью.
— Если русскіе, — сказалъ онъ, — имѣютъ въ себѣ тѣ два свойства, о которыхъ вы говорите, рѣдкую личную доброту и государственную строгость… то это-то и есть наше величайшее несчастіе. Они все возьмутъ! Иго ихъ будетъ легче всякаго другого ига, и нашего имени греческаго не останется…
— Греческое имя пропасть не можетъ! — съ жаромъ перебилъ Исаакидесъ. — Греки сохранились подъ нѣсколькими вѣками такого ужаснаго и дикаго ига, что имъ больше нечего бояться за свое будущее…
Несториди усмѣхнулся презрительно и, не возражая ему прямо, продолжалъ свою ясную и твердую рѣчь, въ которой каждое слово рѣзало какъ алмазъ: