— Вотъ человѣкъ русской партіи. Онъ сведетъ. Да и одни итти можете.
Послѣ этого мы простились и ушли вмѣстѣ съ Хаджи-Хамамджи. Дорогой онъ разспрашивалъ меня очень любезно объ отцѣ моемъ и о матери, и о гимназіи, и сказалъ мнѣ, что онъ въ Эпирѣ въ первый разъ и что Эпиръ ему больше нравится, чѣмъ Ѳракія и Македонія.
— Да, — отвѣчалъ я ему, — особенно у насъ въ Загорахъ всѣ люди очень умны.
— Загоры ваши — слава нашего греческаго племени. Сулія — слава воинская; Загоры — слава умственная и торговая, — сказалъ онъ.
У дверей церкви св. Марины мы простились; я просилъ его взять до завтра мой фонарь и принести его въ русское консульство, «въ которое я на-дняхъ совсѣмъ перейду по величайшему желанію самого консула», — прибавилъ я.
— А, — сказалъ Дели-Пе́тро, принимая отъ меня фонарь и смѣясь, — такъ вотъ почему учитель сказалъ, что вы погрузились совсѣмъ въ потокъ панславизма. Не бойтесь. Это ничего. Вы воспользуйтесь всѣмъ, что́ нужно вамъ отъ русскихъ, и вынырните опять эллиномъ… Каподистрія развѣ не остался лучшимъ изъ грековъ? А? Не бойтесь… Грекъ и растяжимъ, и крѣпокъ какъ сталь!.. Понимаете?.. Покойной ночи вамъ, мой добрый!
И, пожавъ мнѣ руку, любезный купецъ ушелъ съ моимъ фонаремъ.
Было уже около одиннадцати часовъ ночи, ибо разговоръ у Несториди продолжался долго. Наконецъ я рѣшился ударить въ дверь раза два не громко… И, къ стыду и удивленію моему, самъ священникъ, пройдя черезъ весь дворъ по снѣгу, отворилъ мнѣ дверь.
Я попросилъ у него прощенія, объясняя, что меня задержалъ Несториди, и онъ не сказалъ мнѣ ничего на это, только спросилъ:
— А Бреше?