Лгать мнѣ больше не хотѣлось отцу Арсенію, и потому я о желаніяхъ Благова умолчалъ, а повторилъ изъ его словъ только то, что́ было и правда, и выгодно моему малодушію.
— Вѣрьте мнѣ, что работа у нихъ очень спѣшная и что онъ мнѣ деньги дастъ за нее.
— А училище? — спросилъ отецъ Арсеній.
— Я только буду помогать въ часы свободные отъ уроковъ; за деньги. Нѣсколько лиръ золотыхъ.
Отецъ Арсеній отвѣтилъ мнѣ, что я все-таки уже не дитя. Приказалъ написать матери и потомъ дѣлать, какъ хочу и какъ знаю.
Послѣ этого, давая цѣловать на прощанье мнѣ правую руку свою, почтенный человѣкъ этотъ прибавилъ:
— Не знаю я, сьне мой, правильно ли ты идешь по этому пути. Какъ будто бы, мнѣ кажется, отецъ твой не слишкомъ желалъ этого! Однако, какъ знаешь. И такъ какъ мѣсяцъ этотъ еще не кончился, то я тебѣ возвращу половину платы, которую мнѣ внесла за него впередъ твоя мать. Покойной ночи тебѣ, дитя мое!
Я удалился, вздыхая и жалѣя отца Арсенія, въ мою холодную и маленькую комнатку, въ которой, копечно, не было печи, а только одинъ давно потухшій мангалъ. Мнѣ стало очень скучно ложиться на жесткомъ диванчикѣ въ такой морозъ безъ огня. Я вспомнилъ о чугунныхъ печахъ и огромныхъ мангалахъ Благова; о томъ, что тамъ меня будутъ грѣть и питать уже не такъ, какъ здѣеь, и не только безплатно, но будутъ еще и золотыя деньги платить мнѣ самому за пустую работу переписки. И жалость, которую я на мигъ почувствовалъ къ отцу Арсенію, начала исчезать, какъ искра въ полномъ сосудѣ воды. Да! Душа моя была въ этотъ вечеръ полна, какъ сосудъ, налитый драгоцѣнною и опьяняющею влагой, которая поднималась и лилась черезъ край…
Я завернулся въ два ваточныя одѣяла и въ шубу мою и легъ лицомъ на подушку, холодную какъ ледъ… И думалъ…
Волна за волною несла меня къ русскому порогу, къ порогу, который для меня тогда казался такъ недосягаемъ, такъ прекрасенъ, такъ высокъ…