Волна за волною… все выше, все выше… все выше! Волна эта была чистаго и голубого цвтѣта, какъ само небо, но она была очень холодна… Я вздрагивалъ на мигъ отъ холода и страха, когда волна эта, упускаясь, падала немного внизъ подо мною… я вздрагивалъ и видѣлъ снова мракъ и пустоту вокругъ себя на мгновенье. Но вода опять синѣла и уже безъ колебаній, безъ волненія и безъ сотрясеній этихъ скучныхъ, поднималась ровно, ровно, наверхъ надъ зеленымъ дворомъ богатаго дома съ рѣзнымъ потолкомъ и протекала безъ шума и препятствій въ открытыя окна русской галлереи… Галлерея была полна народа…
Около меня стояла милая, невинная отроковица высокой игемоннческой крови, родная сестра Благова — Зельха́. Шопотомъ она говорила: «Милый мой! Нареченный супругъ мой! Одиссей мой, ты для меня все на свѣтѣ. И братъ, и повелитель, и мужъ и отецъ. Тебѣ повинуясь, я стала такая же христіанка, какъ ты, и теперь, лобзая твои ноги, я молю тебя… Я озябла въ этой волнѣ, дай завернуться мнѣ въ твою рысью шубу…»
— Постой, — говорю я сурово. — Я жду чего-то… Подожди! — И я самъ завертываюсь въ шубу крѣпче; мнѣ самому очень холодно…
Бреше стоитъ въ деревянныхъ башмакахъ и бумажномъ колпакѣ и держитъ на плечѣ вилу. Онъ смотритъ внизъ, какъ человѣкъ глубоко униженный.
Толпа между тѣмъ разступилась, и г. Благовъ подходитъ къ намъ. Онъ въ генеральскихъ эполетахъ, въ латахъ, въ трикантонѣ съ плюмажемъ, который льется по плечамъ его почти до земли; какъ душистый водопадъ бѣлаго пуха…
Онъ возлагаетъ на меня и на Зельху́, вмѣсто брачныхъ вѣнцовъ, командорскіе знаки св. Станислава на красныхъ съ бѣлымъ широкихъ лентахъ, мѣняетъ ихъ на насъ три раза и отходитъ прочь, говоря:
— Графъ Каподистрія! Vous n’êtes pas diplomate, mais vous êtes grand politique…
Онъ отходитъ, и бѣлыя перья льются, льются каскадомъ вокругъ него, и онъ весь исчезаетъ въ бѣломъ снѣгу далеко за озеромъ на горѣ; я уже не вижу его болѣе. А вижу предъ собой Хаджи-Хамамджи, который, расправляя бакенбарды, благословляетъ меня съ милою Зельхо́й на совмѣстный путь многотрудной жизни; онъ благословляетъ насъ, привѣтливо улыбаясь намъ.
Мы оба съ Зельхо́й благодаримъ его съ жаромъ и цѣлуемъ его руку.
Потомъ я вижу, что мрачные глубокіе глаза моей невѣсты уже не ниже моихъ, а горятъ таинственнымъ огнемъ, прямо противъ моихъ, и губы ея, полныя, полныя, горячія, горячія, тоже касаются моихъ губъ… и она шепчетъ мнѣ тихо: «Барашекъ мой милый… Очи главы моей, Одиссей, радость ты моя, птичка моя золотая… Не знаешь ты, что́ я такое, Одиссей? Я горькая ядовитая травка. Я демонъ маленькій… Я самый молодой и самый маленькій изъ малыхъ бѣсовъ твоихъ… И я выпью до дна, Одиссей, твою чистую, голубую, ровную, ровную душу, которая только сегодня полилась черезъ край…» И я отвѣчалъ ей: «Пей, моя царевна! Пей, сестра моя, мою голубую, ровную душу!»