XV.
Утромъ на слѣдующій день я, почти обезумѣвъ отъ радости и еще разъ поклонившись отцу Арсенію, перебрался съ пожитками моими въ консульство… Загорская мечта моя осуществилась… Я сдѣлалъ первый шагъ на крутомъ, но восхитительномъ пути почестей, роскоши и славы! «Быть можетъ вся будущность моя теперь…» — начиналъ думать я, вздыхая отъ блаженства, но благоразумно тотчасъ же самъ клалъ себѣ предѣлъ: «Остановись, молодой Одиссей, пути Провидѣнія неисповѣдимы и свѣтъ видѣлъ великихъ мужей низвергнутыхъ въ прахъ неумолимою судьбой!» Я даже приводилъ себѣ на память знаменитый миѳъ Сизифа, никогда не перестающаго катить тяжелый камень въ гору — и катилъ его напрасно… (О немъ же на-дняхъ только что прочелъ я въ книгѣ.) Мнѣ приходила также на умъ осторожность отца моего, его правило турецкой мудрости: « Явашъ, явашъ86 … все будетъ, все совершится понемногу!» Но мнѣ было такъ весело и пріятно, что я правило это прилагалъ къ обстоятельствамъ моимъ въ томъ смыслѣ, въ какомъ мнѣ было выгоднѣе… Я говорилъ себѣ: «Да! вотъ все свершится! Всѣ желанія наши могутъ быть исполнены! Надо только Бога не забывать!..» И тутъ же забывалъ Его… Ахъ! горькая травка! Ахъ, душистый цвѣтокъ моего сновидѣнія, и тебя, Зельха́ забавная, я буду видѣть часто теперь…
Не знаю, какъ и когда случилась эта перемѣна… такъ скоро! Въ одинъ день… Сонъ ли этотъ вчерашній такъ сблизилъ меня съ нею? Часъ ли просто пришелъ такой?.. Не знаю. Но я уже не нападалъ больше на Зельху́, не бранилъ ея, а напротивъ того, начиналъ улыбаться, вспоминая ея рѣзвость, начиналъ даже какъ будто и жалѣть ее и думалъ: «Тоже вѣдь и она, бѣдняжечка и сироточка, бьется и убивается, хлѣбъ пріобрѣтая себѣ. Не осуждай — да не осужденъ будешь, Одиссей мой!»
Небольшая комнатка, которую приказалъ для меня приготовить г. Благовъ, мнѣ показалась прекрасною. Въ ней было только одно окно, но оно было велико и красиво и видъ изъ него былъ очарователенъ!.. Диванъ былъ въ этой комнатѣ всего одинъ и не очень большой, но обитъ онъ былъ пестрымъ ситцемъ, съ такими крупными лиліями и астрами, что ихъ можно было долго и пріятно созерцать задумавшись, если наскучитъ глядѣть въ окно на городъ, сады и минареты, на тополи садовъ и на горы за городомъ. Можно было сдѣлать и больше того; можно было внезапно уединиться отъ всего міра и забыть даже объ Янинѣ, обо всемъ Эпирѣ и обо всей Турціи. Для этого достаточно было только спустить на окно расписную европейскую штору, которую уже, полюбивъ меня и угождая мнѣ, повѣсилъ добрый Кольйо. На ней изображена каменная угрюмая башня въ густомъ лѣсу, въ лѣсу такомъ зеленомъ и веселомъ, какихъ, кажется, и не бываетъ въ самомъ дѣлѣ… И къ этой башнѣ, и по этому лѣсу прекрасному ѣдетъ одинъ воинъ европейскій на хорошемъ конѣ; на шлемѣ его высокія перья и въ рукѣ его большое копье…
Спущу я — и радуюсь; подниму — и любуюсь.
И мангалъ пылаетъ жаромъ около меня, и столъ для смиренныхъ занятій моихъ покрылъ Кольйо зеленымъ сукномъ, какъ для какого-нибудь мудреца, и образъ Божьей Матери загорскій мой, Широчайшей Небесъ, я повѣсилъ самъ и прибилъ его по-русски къ восточному углу.
И не знаю я, стоя у окна этого и сидя въ этой комнатѣ, на что́ мнѣ смотрѣть и на какую вещь прежде всего веселиться мнѣ, окаянному… и за что́ мнѣ все это! За что́ и за какія заслуги!
Снѣгъ таетъ въ саду Шерифъ-бея; ручьями бѣжитъ вода; травка вездѣ опять зеленѣетъ. Солнце юга спѣшитъ жадно вступить снова въ свои, на нѣсколько дней попранныя, права.
У моего Алкивіада есть звѣзда удачи. За его звѣздой пойду и я. Одинъ день, одну ночь опоздай онъ, и не было бы случая ему перейти вчера вечеромъ озеро Янинское и вплести еще одинъ лавровый листъ въ вѣнецъ своихъ успѣховъ.
Весь городъ съ утра уже опять былъ полонъ его именемъ! Къ своему кавалерійскому подвигу, къ набожности своей, столь утѣшительной нашему православному народу, къ ранней обѣднѣ въ мундирѣ и крестахъ, къ независимости дѣйствій своихъ предъ лицомъ западныхъ агентовъ, къ искусному и твердому веденію дѣла съ ненавистнымъ Бреше, къ радостнымъ для насъ слухамъ о колоколѣ на югѣ Эпира онъ прибавилъ еще одно дѣло: вчера, пока былъ морозъ, онъ первый, смѣясь, перешелъ на островъ по льду страшнаго озера… и за нимъ перешли другіе консулы, австрійскій и греческій, за нимъ отнесли людямъ хлѣба и уголья. За нимъ перебѣжалъ бѣдный Але́ко къ бѣдной и рыдающей матери.