— Кто? — спросилъ я стремительно.
— Благовъ, — отвѣчала Гайдуша, и выраженіе лица ея стало загадочно и таинственно.
— За что́? — воскликнулъ я обиженно.
— Вотъ постой, — сказала она. — Однажды я сидѣла тутъ же на полу у мангала и говорила съ нимъ и съ докторомъ. И сказала я ему такое слово: «Я безграмотная дочь меццовскаго пастуха… я не архонтская дочь, не купеческая!..» А онъ: «Это-то и хорошо… Мнѣ пастухи больше купцовъ нравятся… Они гораздо благороднѣе!..»
Послѣ этихъ столь удивительныхъ и обидныхъ для меня и семьи моей словъ Гайдуша прибавила еще:
— Будь покоенъ, будь покоенъ; ты хотѣлъ правду знать и то, что́ я объ этомъ думаю… Вотъ я думаю, что Благовъ ничего бею не сдѣлаетъ, если колоколъ въ Артѣ повѣсятъ… А впрочемъ не знаю.
Тогда и я рѣшился передать ей слова киры-Параскевы о томъ, что Благовъ сказалъ Шерифу: «Вы бей турецкій, я бей московскій, и я васъ жалѣю, а не этихъ купцовъ…»
— Видно вы правы! — сказалъ я.
Однако на это Гайдуша возразила:
— Оно такъ! Но кира-Параскева и солгала немного Благовъ это здѣсь доктору говорилъ. А турку онъ самъ такихъ словъ не скажетъ. А докторъ ужъ, утѣшая Шерифа, передалъ ему это. Благовъ, не безпокойся, знаетъ, какъ поступить надо.