Потомъ Гайдуша встала и пошла варить для меня кофе, а я все сидѣлъ въ большомъ раздумьѣ, понимая наконецъ, что не только я, но видно и отецъ мой тутъ ничего не можетъ… И еще гораздо больше, чѣмъ тяжба, меня занимала теперь столь новая для меня, столь ужасная мысль, что будто бы пастухи благороднѣе насъ, торговцевъ!.. Странно! Неслыханно! Обидно это! И почему же?..
Вдругъ раздался внизу громкій, повелительный стукъ желѣзнаго кольца въ дверь, и, выглянувъ въ окно, я увидѣлъ, что стучитъ кавассъ Маноли, а за нимъ стоитъ самъ Благовъ. Я побѣжалъ отворятъ ему.
Благовъ вошелъ въ сѣни и на лѣстницу такъ поспѣшно, какъ онъ никогда еще при мнѣ не входилъ; лицо его было также необыкновенно весело и свѣтло. Самое его привѣтствіе: «А! Ты здѣсь, Одиссей! Здравствуй!» было не обычное, холодное, а въ самомъ дѣлѣ дружеское привѣтствіе.
Онъ велѣлъ скорѣе позвать Гайдушу и сказалъ и ей по-гречески шутливо и любезно, слегка подражая грекамъ въ интонаціи и въ выборѣ словъ:
— Какъ поживаете, какъ поживаете, сударыня? Здоровы ли вы? Я здоровъ, я очень хорошо себя чувствую.
Во всѣхъ движеніяхъ его была замѣтна мало свойственная ему радостная живость. Онъ хотѣлъ сначала послать Гайдушу за докторомъ и на словахъ пригласить его возвратиться домой сейчасъ же; потомъ раздумалъ и, написавъ ему записочку, послалъ съ этой запиской кавасса и даже прибавилъ:
— Съ кавассомъ лучше. Докторъ любитъ съ кавассомъ ходить по улицѣ… Не правда ли?
Онъ приказалъ еще и на словахъ просить доктора притти скорѣе и потомъ, обратясь ко мнѣ и Гайдушѣ, сказалъ:
— Знаете, колоколъ повѣсили.
— Zito! — закричала Гайдуша.