Бостанджи поспѣшилъ поправиться:
— Мнѣ кажется, — воскликнулъ онъ, — надо помочь. Турчанка за христіанку проситъ. Примѣръ хорошій…
Г. Благовъ одобрительно взглянулъ на него и началъ спрашивать опять Зельху́, что́ это была за исторія, за что́ посадили Ницу.
— Не знаю, — сказала Зельха́. — У насъ на улицѣ всѣ люди жгли соръ въ кучкахъ.111 Пришли заптіе. «Оставьте, оставьте. Чтобъ не было пожара!» — «Не оставимъ, не оставимъ!» — «Оставьте!» «Не оставимъ!» Шумъ и драка! Я вижу, потомъ повели нѣсколько человѣкъ въ Паша-капуси112. У одного кровь здѣсь на лицѣ… И Ницу взяли и увели.
Благовъ сказалъ: «Посмотримъ», и тѣмъ этотъ разговоръ кончился.
Зельха́ вѣроятно бы ушла, если бы почти въ эту самую минуту не явился въ дверяхъ Коэвино.
Онъ былъ мраченъ.
Поздоровался, сѣлъ и молчалъ нѣсколько времени, обмѣниваясь съ Благовымъ незначительными фразами.
Бостанджи-Оглу ушелъ, а я радъ былъ видѣть ея толстыя губы и дѣтскій круглый носикъ и остался.
Зельха́, между тѣмъ, разсматривала картины Благова. Поднимала одну, раскрывала другую; смѣялась, говорила мнѣ вполголоса, изъ почтенія къ старшимъ: