— Я сказалъ самому отцу, — продолжалъ докторъ, — что комодъ необходимъ съ самаго начала, и далъ ему двѣ недѣли срока… Прихожу сегодня, спрашиваю. Комода нѣтъ. Я отказался и очень радъ!.. И очень радъ… N’est-ce pas, mon ami? n’est-ce pas?.. Свобода лучше… а? а? а? Свобода лучше… Я отказался… Ха-ха-ха! Что́ можетъ замѣнить сладость и прелесть свободы… А! Одиссей! Ганимедъ мой прекрасный… Что́ ты скажешь на это?.. Свобода лучше брака?
— Не знаю право, докторъ, — сказалъ я, — что́ лучше…
— Все такой же невинный и неопытный… Когда же будетъ твой отецъ? скажи мнѣ мой… Эротъ.
— Я писалъ ему, докторъ, что господинъ Благовъ его ждетъ.
— А! а!.. — весело наступалъ на меня докторъ съ томными глазами и все смѣясь.
Потомъ онъ посмотрѣлъ на Зельху́ и сказалъ:
— Бѣдная Зельха́! Здравствуй, моя бѣдная! Здорова ли ты? Здорова? Аферимъ! Аферимъ! Ха, ха!
— Другъ мой, знаете что́, — сказалъ еще Коэвино, вдругъ обращаясь къ господину Благову: — Сдѣлайте мнѣ къ Пасхѣ подарокъ. Изобразите мнѣ вмѣстѣ на одной небольшой картинѣ Зельху́ и Одиссея. А? Зельху́ и Одиссея… Поцѣлуй! изобразите поцѣлуй молодой любви… Молодой любви, какъ первый и нѣжный цвѣтокъ весны.
— Нѣтъ, — отвѣчалъ Благовъ, — это вовсе не такъ занимательно. Я хочу представить семью дервиша. Зельха́ будетъ дочь и будетъ сидѣть у ногъ стараго Сулеймана и работать что-нибудь… А Одиссей, въ этой турецкой одеждѣ, будетъ подавать ему наргиле; онъ будетъ сынъ.
Я содрогнулся немного отъ страха попасть на полотно въ такомъ обществѣ, но, полагая, что консулъ дразнитъ только меня, улыбнулся и молчалъ.