Коэвино былъ недоволенъ; лицо его подергивалось какъ всегда, когда кто-нибудь противорѣчилъ ему, и онъ прибавилъ серьезно:
— Пусть будутъ двѣ картины. Но прежде моя, прежде моя. Зельха́, дитя мое! Слушай, чтобы мнѣ на глазки твои радоваться! Слушай, сдѣлай то, что́ я попрошу тебя.
Зельха́ положила картинку, встала съ большою готовностью и отвѣчала:
— Прикажи мнѣ, хекимъ-баши113, я сдѣлаю…
— Сейчасъ?
— Сейчасъ…
— Поцѣлуй Одиссея… Я Али-паша янинскій. Я ужасный Али-паша!
Я никакъ не ожидалъ этого, и прежде, чѣмъ успѣлъ я встать съ моего мѣста, Зельха́ спокойно, не улыбаясь, даже не колеблясь, не стыдясь, прыгнула ко мнѣ и, обнявъ меня за шею, поцѣловала въ губы. Я хотѣлъ отстраниться въ стыдѣ и страхѣ… Но было поздно.
Коэвино хохоталъ, прыгалъ и кричалъ:
— Я Али-паша! Али-паша янинскій… О! изобразите, изобразите мнѣ, мой другъ, эту мѣстную картину. Это очаровательный genre!.. Вотъ мысль этой картины: турчанка-танцовщица и стыдливый юноша-грекъ. А? Развѣ не такъ? Это дѣйствительность, это истина… Весна! Зелень! Старый фонтанъ, покрытый плѣсенью и мохомъ… и онъ стыдится, а она не стыдится! Двѣ простоты! Двѣ наивности! Два міра! Двѣ души!