Но Благовъ на эту веселую рѣчь Коэвино замѣтилъ съ большимъ равнодушіемъ:
— Напрасно вы, докторъ, безпокоитесь такъ о немъ (то-есть обо мнѣ). Онъ лучше насъ съ вами умѣетъ устраивать свои дѣла по этой части. Спросите у него, чѣмъ онъ занимался съ ней въ своей комнатѣ въ тотъ вечеръ, когда здѣсь былъ Хаджи-Хамамджи.
Она (счастливая!) не обратила на слова эти никакого вниманія и продолжала смотрѣть картинки. А я? Я изумленный, пораженный вглубь сердца стыдомъ и почти ужасомъ, взглянулъ только на мигъ туда, откуда исходилъ этотъ ровный, насмѣшливый голосъ, я бросилъ на лицо его только одинъ быстрый взглядъ испуга и удивленія. И, увидавъ на этомъ блѣдномъ, продолговатомъ и правильномъ лицѣ столь знакомое мнѣ хладное и весело-злое, тихое сіяніе, поспѣшно всталъ и хотѣлъ итти къ дверямъ. Онъ видѣлъ! онъ видѣлъ все и молчалъ… О, Боже!
Коэвино хотѣлъ удержать меня; онъ ласково звалъ, просилъ возвратиться, но я уже былъ далеко. Мнѣ было до того стыдно, что я и въ комнатѣ моей, сѣвъ у стола, закрылъ лицо руками. Онъ видѣлъ все! Отчего же онъ молчалъ? Отчего же онъ не бранилъ меня? Отчего не дѣлалъ мнѣ наставленій? Снова тайна, снова загадка сфинкса. И мнѣ придется можетъ быть разбить себѣ голову, если я не разгадаю ея.
Опятъ какъ и тогда «тѣмъ печальнымъ вечеромъ» я слышалъ шаги по большой залѣ.
Консулъ и докторъ ходили по ней взадъ и впередъ и разговаривали по-французски.
Они то подходили къ моей двери, то удалялись отъ нея. Обо мнѣ они не говорили ни слова. Видно было, что они всему тому, что́ меня такъ тревожило, не придавали никакой важности. Я слышалъ отрывки ихъ бесѣды, но эти отрывки были мнѣ не совсѣмъ понятны, и я прислушиваясь не зналъ, къ чему они относятся. Я слышалъ то Благова, то Коэвино, то конецъ, то начало фразы.
— Какъ это говорится homo sum?.. — спрашивалъ Благовъ у моихъ дверей.
— Et nihil humanum… — отвѣчалъ Коэвино, и они отходили.
И вдругъ съ того конца залы раздавался крикъ доктора.