— Не разсердился бы онъ на меня, — сказалъ Исаакидесъ.
— Необходимы пріятные пріемы! — возразилъ Вамвако́съ, поднимая глаза кверху, — я привыкъ вращаться въ высокомъ свѣтѣ и постараюсь позолотить ему эту пилюлю.
На это Иссакидесъ ему ничего не отвѣтилъ, но, провожая меня въ сѣни, онъ постарался снова оживить мои надежды.
— Пусть Вамвако́съ поговоритъ съ Благовымъ… Это не вредитъ, — сказалъ онъ мнѣ. — Но у меня есть и другое средство расположить консула къ уступчивости… Я ему покажу сегодня же такую фигуру, что онъ восхитится! Ты увидишь самъ… Тахиръ-Аббасъ-бей, врагъ убійцы Джеффера, здѣсь въ городѣ… Я его приведу сегодня въ консульство… Я въ Чамурьѣ былъ, Одиссей мой, и дѣло мое знаю хорошо… будь покоенъ!
Я ушелъ домой, размышляя такъ:
— Нѣтъ, видно не надо терять еще надежды!..
Увы! на мигъ только, на одинъ краткій мигъ я могъ опять съ веселіемъ думать, что «колоколъ» и «мельница», Богъ и Маммонъ, духъ православія и моя личная плоть, гордость отчизны и богатство семьи моей, ничуть не помѣшаютъ другъ другу… И фигуру Тахиръ-бея Исаакидесъ показалъ Благову, и Вамвако́съ приходилъ въ консульство съ намѣреніемъ подавить консула своею образованностью и законовѣдѣніемъ… но все напрасно!
Исаакидесъ, правда, въ Чамурью не даромъ ѣздилъ, какъ ты поймешь позднѣе… Онъ все развѣдалъ, все узналъ; онъ даже сдѣлалъ гораздо больше, чѣмъ приказалъ и позволилъ ему Благовъ… Но что́ жъ изъ этого?..
Тахиръ-Аббасъ пришелъ. Онъ не былъ похожъ ни на нѣжнаго романическаго злодѣя и врага своего Джеффера, ни на добраго и мягкаго, но неопрятнаго и по-европейски одѣтаго Шерифа. Тахиръ ростомъ былъ очень высокъ, очень плечистъ; былъ и румянъ; все у него было крупно и страшно; усы черны, густы и длинны; глаза выпуклы и почти безъ выраженія; носъ грубый и большой. Одѣтъ онъ былъ не такъ изящно, какъ Джефферъ въ тотъ день, когда проходилъ подъ балкономъ нашимъ, но все-таки очень хорошо: юбка его такая же была бѣлая, какъ юбки нашихъ кавассовъ, и цвѣтная куртка расшита золотомъ. Оружіе за золотымъ поясомъ было богато.
Казалось, онъ занялъ собою всю комнату, когда Исаакидесъ ввелъ его въ нашу канцелярію… Мнѣ стало страшно на него смотрѣть.