Тахиръ едва едва отвѣтилъ на наши съ Бостанджи поклоны и посидѣлъ нѣсколько минутъ на диванѣ, пока Исаакидесъ поспѣшилъ самъ наверхъ доложить Благову.
Бостанджи тотчасъ подалъ ему папироску и уголекъ изъ мангала.
Бей закурилъ и продолжалъ сидѣть молча, ни разу не измѣняя ни позы, ни выраженія лица. Самая легкая улыбка благодаренія и привѣтствія не озарила его каменнаго лица, когда Бостанджи подалъ ему папироску.
Я все время, подъ разными предлогами, не садился при немъ. Такъ онъ былъ страшенъ… Наконецъ Тахиръ промолвилъ слово:
— Вы мѣстный человѣкъ, яніотъ? — спросилъ онъ у Бостанджи.
Бостанджи поспѣшно отвѣчалъ ему, что онъ изъ Константинополя.
— Очень хорошо… Радуюсь… — сказалъ бей, и опять ни слова.
Къ счастію Исаакидесъ очень скоро пришелъ за нимъ и со всевозможными комплиментами повелъ его къ Благову.
Любопытно до-нельзя было видѣть вмѣстѣ и какъ бы въ союзѣ этого дикаго и прекраснаго, если хочешь, въ своей народной грубости феодальнаго азіатскаго воина, одѣтаго такъ чисто и хорошо и едва грамотнаго; и нашего подобострастнаго и униженнаго горожанина-грека, корреспондента эллинскихъ газетъ, въ его отвратительной, неряшливой одеждѣ à la franca, съ этими висячими и кривыми усами, съ сальнымъ воротникомъ и старою шляпой въ рукѣ…
Тахиръ-Аббасъ просидѣлъ у Благова около часу и, все такъ же важно, такъ же безстрастно и гордо озирая все стеклянными и выпуклыми глазами своими, спустился съ лѣстницы и ушелъ въ сопровожденіи двухъ слугъ, ожидавшихъ его въ сѣняхъ.