— Радъ ли ты, что у меня въ домѣ будешь жить?
Я отвѣчаю ему на это отъ всего сердца, что «готовъ послѣдовать за нимъ на отдаленнѣйшій край свѣта!»
А онъ опять:
— Ты все свое, терпѣть не могу краснорѣчія!
И ушелъ онъ отъ меня съ этими словами.
Я остался одинъ въ смущеніи и размышлялъ долго о томъ, какъ трудно вести дѣла съ людьми высокаго воспитанія.
Уѣзжая, консулъ секретно просилъ отца собрать ему какъ можно болѣе свѣдѣній о странѣ, о населеніи, церквахъ, монастыряхъ, училищахъ, произведеніяхъ края; о правахъ христіанъ, о томъ, чѣмъ они довольны и на что́ жалуются; просилъ изложить все это кратко, но какъ можно яснѣе и точнѣе, съ цыфрами, на бумагѣ, и прибавилъ: «какъ можно правдивѣе, прошу васъ, — безъ гиперболъ и клеветы…»
Онъ еще разъ повторилъ, садясь на лошадь, что его янинскій домъ — нашъ домъ отнынѣ и что онъ самъ черезъ недѣлю вернется въ городъ.
Мы всѣ, отецъ мой, я, попъ Евлампій и другіе священники, нѣкоторые старшины и жители, и всѣ слуги наши, проводили его пѣшкомъ далеко за село и долго еще смотрѣли, какъ онъ со всѣмъ караваномъ своимъ подымался на гору.
— Пусть живетъ, молодецъ, пусть благословитъ его Господь Богъ, — сказалъ съ чувствомъ отецъ Евлампій. — Оживилъ онъ насъ. Теперь иначе дѣла эпиротовъ пойдутъ.