— Я думаю оттого, что у них больше желанья нравиться и угодить, — отвечал Лихачев, вставая, — однако прощайте; у меня дома гость — Милькеев...
— Вот, гость! друг закадычный, а не гость... Подождет — посидите... Ну, посидите еще... Скажите, отчего вы не спросите, для кого эта подушка?
— Что же тут спрашивать — дело понятное, для кого... Для Богоявленского. Ведь вы за него замуж выходите?
— Кто вам сказал?
— Никто... Я сам догадался... Ну, прощайте...
— Постойте (она взяла его за руку и притянула его к себе ближе) — видите ли что... Я думаю, по старой друж — бе можно было бы и посоветывать что-нибудь. Вы подумайте — я одна-одинешенька! Кто мне от всего сердца добрый совет даст?.. Одна я, горемычная сиротинушка... А? разве неправда?
Варя говорила все это так естественно и полушутя, что Лихачев почти без опасения остался еще посидеть. Он сказал ей, что не по доброте, а просто для собственного спокойствия он очень рад этому браку и что верно они будут жить хорошими соседями. И хотя ему очень-очень хотелось, по привычке, подтрунить над ее планом, когда она сказала, что соседями они не будут, потому что она возьмет свое приданое и уедет с Богоявленским в Петербург — однако он на этот раз воздержался... А воздержаться ему от этой привычки трунить было так же трудно, как трудно было Милькееву не «развивать», Ба-умгартену не бранить русских, а Рудневу не видеть Лю-баши.
— Да-с, Александр Николаич, уедем мы от вас, — продолжала Варя, не поднимая глаз от работы. — Уедем, и помину не будет об нас... Дай-ка ты мне руку на прощанье, положи ее сюда на пяльцы, чтобы я видела, — сказала она вдруг.
Люхачов встал.
— Не буду, не буду! — воскликнула Варя, вскакивая и обнимая его. — Останься, не буду, милый мой, не буду. Последний разок.