— Да! ведь у вас земли-то в Деревягине не так-то мало?
— Не по душам, не по душам, — отвечал Владимiр Алексеевич, — если бы капиталец небольшой — можно бы хорошо пустить в обработку... и крестьян все-таки числом тридцать три души по последней ревизии...
— Ну! крестьяне-то отойдут скоро к дьяволу! — заметил Максим Петрович.
— Положим, так; но оброк, по всем вероятиям, они будут платить еще долго. Поэтому — они еще пока мерило!
— И то! и то! Я не подумал об этом.
— Как же! они еще мерило! — весело затвердил Руднев, — все-таки еще мерило... Мерило!
Оба помолчали, повздыхали, послушали музыку и шум фонтанов в темном саду, и, наконец, Владимiр Алексеевич сказал: — Признаюсь вам, я крайне жду этого переворота... без этого переворота мне неудобно. Вася крестьянами владеть не может. А при этой реформе я ему все отдам. До этой реформы одна моя надежда — на брак...
— Что ж! — отвечал отец Любаши. — Брак — так брак... Попытаем счастья, коли Люба моя ему по душе.
— По душе! — с улыбкой воскликнул дядя Руднева, — я давно говорю: наш доктор сердце потерял! Ловите, девушки, ловите!
В эту минуту на террасу вышли: Новосильский, князь Самбикин, младший Лихачев и Милькеев. Тяжело скрипя костылями, Новосильский шел впереди всех и говорил громко и сердито: — Где это видано?! Что это такое за кадриль-экстра?! В каком это обществе делают?