— В Польше полком командует.
— Это, — говорю, — теперь дело доблестное.
— Не знаю, — говорит, — как тебе сказать, сколько в этом доблести; а по-моему вдвое больше в этом меледы: то поляков нагайками стегают, то у полек ручки целуют. Так от безделья рукоделье им эта Польша.
— А все же, — говорю, — они по крайней мере удерживают поляков, чтобы они нам не вредили.
— Ни от чего они их, — отвечает, — не удерживают, да и нам те полячишки-то поганцы не страшны бы, когда б мы сами друг друга есть обещанья не сделали.
— Это, — говорю, — осуждение вашего превосходительства кажется как бы сурово несколько.
— Ничего, — отвечает, — нет в правом суде сурового.
— Вы же, — говорю, — сами, вероятно, изволите помнить двенадцатый год: сколько тогда единодушия явлено.
— Как же не помнить! — отвечает. — Я сама вот из этого окна видела, как казачищи, что пленных водили, моих мужиков грабили.
— Что ж, это, — говорю, — может быть, что такой случай и случился, репутации казачьей не отстаиваю; но все же мы себя отстояли от того, перед кем вся Европа ниц лежала.