— Всех, — решал Бычков.
— А с кем сами останетесь?
— Кто уцелеет, тот останется, — вмешивался Арапов.
— Ггаа! — гоготала, всплескивая руками, маркиза.
— Ггаа! — гоготали и каркали за нею углекислые феи.
Брюхачев стоял за женою и по временам целовал ее ручки, а Белоярцев, стоя рядом с Брюхачевым, не целовал рук его жены, но далеко запускал свои черные глаза под ажурную косынку, закрывавшую трепещущие, еще почти девственные груди Марьи Маревны, Киперской королевы. Сахаров все старался залепить вырванный попугаем клочок сапога, в то время как Завулонов, ударяя себя в грудь, говорил ему:
— Сделайте милость, Серг ей Сергеевич, выхлопочите мне хоть рублей бы так с восемь или десять: очень нужно, ей-богу, очень нужно. Настасья больна, и гроша нет.
— Да что вы с ней не развяжетесь? — шутливо и язвительно замечал Сахаров.
Завулонов кряхтел и уверял, что непременно развяжется, только бы деньжонок.
— Вон просил этого буланого, — говорил он, указывая на Белоярцева, — так что ж, разве он скажет за кого слово: ад холодный.