- Это мы с одного маху.
- Отцы родные! - закричала Козлиха. - Ведь старуха-то Федота Иваныча поедом меня живую съест, коли вы так-то присудите.
- Счастья своего не понимаешь! - сказал ей толстый мужик.
- Истинно, господь-то велик и многомилостив к сирым, - закончил рыжий дьячок, тоже затесавшийся в мирскую ватагу.
III
Опять вечер, только уж поздний вечер. И стадо давно пригнали, и в ночное уехали. Тишь обняла сельскую улицу, млеющую от ласк прохладной росы ночной, задумчивую и печальную улицу, которую, как бы пугливую молодую невесту, жених-месяц обливает своими золотыми и серебряными блестками.
- Вот чудесно мы Козлиху просватали, - говорил соседу урезонивавший ее толстый мужик, возвращаясь с ним с великого пира.
- Просватать-то мы, сусед, точно что ее просватали, только же и миру суд у господа бога, сам знаешь, будет какой! Не будет там отлички-то богатым от бедных, пойми ты это. Ведь мы ее, Козлиху-то, за ее же добро с корнем вон вырвали.
- А рази она первая? - спрашивал толстяк. - Рази теперича мир без угощенья может прожить? Опять же она не бранись! Знает, что богатый мужик, а на задор лезла. Рази он ее одну за свою обиду искоренил? Ведь видела она, что мир с ним спорить не может.
- Знаем мы эти пословицы-то: с сильным не борись, с богатым не тягайся; все же таки господа бога мы позабыли, правду в кабаке пропили…