- О господи! господи! - боязливо прошептал толстый мужик, перекрестившись. - Все-то дела вино сочиняет.
- Васька! - громко раздался из глубины правления голос пьяного писаря.
- Чего изволите, Микита Иваныч? - отзывается сторож.
- Поди к Кулаковым квасу мне у них со льдом возьми. Скажи, мол, писарь велел.
- Ходил я к ним от вас онамедни: через великую силу выпросить мог. Говорят: часто вы к нам посылаете.
- А ты им скажи: "В бараний рог, мол, вас писарь согнет за такую обиду. Рази, мол, не видели, как ныне дядя Федот с Козлихой расправился". Искореню, ежели не дадут. Так и скажи.
Из угловой закутки Федотова двора по всей улице разносится громкое вытье закабаленной Козлихи.
- Поори, поори у меня еще, прынцесса. Я те тогда не так еще уши-то оболтаю! - орет на том же дворе басистая Федотова старуха. - Теперь наших рук не минешь. Сто на ассигнации мужу-то стоила ты.
- Известно, не мину твоих рук, - плачет Козлиха. - От них теперича и в гроб должна лечь.
Только и было во всем селе человеческих голосов в эту дивную пору ночи. За ее восторгающие красоты хвалили господа одни голоса животных и птиц, а люди все без исключения были глухи и слепы к чарам полночного мира.