— Пошто, — говорит, — барин, пришел ко мне, когда я тебя в гости не звал? Приходи, — говорит, — когда позову.
— Ах ты, такой-сякой! — начал было становой; а у Шкурлана всякий сын свое имя имел: одного он князем Кутузовым звал, другого Паскевичем, третьего Дибичем: «Все, говорит, они у меня главнокомандующие».
Как только принялся его ругать становой, он сейчас и говорит Дибичу:
— Дибич! Выведи его вон!
Дибич без разговора взял станового за плечи и вывел. Сотские и кое-кто из посадских попробовали было заступиться, — знатно же, однако, те заступники от Шкурлана с сыновьями по шеям получили.
— Я, — кричал Шкурлан, — один с моими молодцами могу таких два посада, куда хочешь, загнать. Я, — говорит, — всякого человека, какой меня притеснять станет, беспременно искореню, потому никого не боюсь, и дети мои, кроме меня, никого не боятся.
И жена тоже, бывало, поддакивает ему:
— Точно, — говорит, — мы никого не боимся! Вот семейка какая собралась!
«Угодит теперь Шкурланище в Сибирь за обиду барину!»— подумали мы, посадские, после такого случая: ан не туда глядишь! Написал про него становой окружному, что, дескать, так и так: ничего не могу поделать с Шкурланом, потому, говорит, ребята у него здоровы очень, — весь посад они разгоняют.
А Шкурлан только что заслышал про это письмо, сейчас мешок с краюшкой хлеба на спину навалил, закурил трубку, — маленькая у него трубка такая была, с расписным коротеньким чубуком, — и прямо в губернию. Там господа разные наехали к губернатору, и он с ними вместе зачесался к нему и ждет, когда выйдет начальник, а сам так-то ли сердито усы покручивает.