— Что плетешь!
— Снят с работы за служебную халатность, за аварийность на шахте, — повторила Валентина, и ее губы задрожали.
Выслушав ее нескладный, трудный рассказ об авариях, о странном вызове Павла в Горнозаводск, о пожаре, Георгий Модестович вскочил и пробежался по комнате.
— А говорено было, говорено было ему не связываться с Мельковкой! — горестно воскликнул он. — Было дано ему предупреждение. Так нет же, связался с Мельковкой, опоганился… Вот и вышла линия, вот и кашляй помалу, чтоб на весь год стало. Линия!
— При чем тут Мельковка? — равнодушно спросила Валентина.
— Этого ты не знаешь! — отмахнулся расстроенный Георгий Модестович, свернул папироску и закурил. — Велел я ему не связываться с Мельковкой, а как прослышал я, что Павлушу на альмарин послали, тут и все, тут и спонятилось, что без беды не проживет!
Отодвинув недопитую чашку, Валентина собралась уходить, сказав, что нужно разыскать Павла, что, вероятно, он остановился у кого-нибудь из своих товарищей; она искала объяснения непонятного исчезновения Павла и не могла найти.
Старик не слушал ее, не мог отвлечься от своих догадок.
— Знаешь ты, какой человек Никомедка? — спросил он. — Кто Феденьку Пустовалова, редкого гранильщика, на работе смучил? Никомедка! А Федюша ведь гений был, ге-ний! Он камень из самой души, из-под сердца вынимал: на, мол, любуйся! Ты что думаешь? А то ты знаешь, что Халузев с папашей Павлушки компанию по камню альмарину водил? Федюша мне сказывал…
Знакомая фамилия, впервые произнесенная Георгием Модестовичем, остановила Валентину. Она слышала эту странную фамилию, слышала от самого Павла! Когда, при каких обстоятельствах? Память нарисовала вестибюль Горного института, доску с ячейками для писем, Павла, вынимающего письмо из ячейки с буквой «Р», медленно читающего его. Как она надеялась, что это письмо из Москвы, а оказалось, что от неизвестного им Халузева.