— Халузев?.. Этот Халузев прислал Павлуше письмо. Давно уже, перед самым отъездом Павлуши в Новокаменск.
— Что говоришь? — круто остановился Георгий Модестович.
— Да, письмо… Он просил Павлушу зайти к нему, к умирающему… Павел не знал, кто такой этот Халузев. И я не знаю, пошел ли Павлуша к нему.
— А пошел, непременно пошел! — воскликнул Георгий Модестович. — Ночью ко мне прибежал о Халузеве расспрашивать. Как же, непременно пошел!
— Но что общего может быть между Павлушей и Халузевым? Какое отношение это может иметь к неприятностям Павла?
— Та-ак… — протянул Георгий Модестович, решив, что даром тратит время на разговор, и замолчал, озабоченно докуривая папиросу, а когда Валентина, не дождавшись ответа, собралась уходить, ворчливо напомнил: — Ты все ж таки, коли что, зайди сказать. Мне интересно, куда он девался и вообще… Не чужие ведь.
— Да, я постараюсь увидеть вас перед отъездом…
Едва закрылась за нею дверь, Георгий Модестович начал собираться из дому, бормоча под нос о Никомедке и о молодых глупышах, которые ничего в жизни не понимают, но умных людей не слушают.
В этот яркий день после ненастья город был особенно хорош, просторен и кипуч. Георгий Модестович любил Горнозаводск, как только может любить свой город человек, связанный с ним всю жизнь, знающий историю каждого дома и видевший на своем веку замечательные перемены. Но в это солнечное утро мало что замечал Георгий Модестович. Задумчивый, рассеянный, он задержался сначала у дворца пионеров, озабоченно глядя на струйки фонтана, потом незаметно для себя очутился на широкой плотине городского пруда и долго читал объявления театров и кино, длинные списки рабочих квалификаций, необходимых заводам, афиши о приеме студентов в институты и техникумы, наклеенные на рекламные щиты. Поймав себя на этом занятии, он невнятно пробормотал что-то под нос и зашаркал дальше.
Никакого плана действий у него не было, мысль бросалась из стороны в сторону. Только тогда, когда заныли ноги, он огляделся и увидел себя в самом конце бульвара, соединяющего улицу Ленина с металлургическим заводом. Как далеко он забрел!.. Но в мыслях, в воспоминаниях он был значительно дальше — в прошлом, в тех временах, когда бурлила потаенной преступной жизнью Мельковка, когда на Мельковке ему, мастеру-гранильщику, приходилось видеть шныряющего остроглазого, приторно мягкого Никомеда Халузева… Так добрался Георгий Модестович до конечной остановки трамвая на площади у завода.